Приказ о призыве весной

Новый призыв в армию имеет свои сроки и свои этапы. Сегодня мы поговорим о весеннем призыве в армию и его сроках.

  • Когда начнется весенний призыв
  • Сколько продлится призыв этой весной
  • Дата окончания призыва весна-лето 2018 года
  • Какой срок будут проходить службу призывники, ушедшие служить весной этого года

Каждый год, и 2018 не будет исключением, нам сообщают о начале весеннего призыва.

Как это делается? И где узнать, что призыв уже начался? В помощь к нам придет статья 25 Федерального Закона «О воинской обязанности и военной службе», а именно пункт 1, который гласит, что началу весеннего призыва в 2018 году будет дан старт 1 апреля и ни днем раньше или позже.

К сведению, медицинские комиссии в самих военкоматах заработают уже с 1 марта 2018 года.

К тому же каждый год о начале призыва (весеннего) на военную службу по призыву объявляется в указе Президента РФ, который выходит, как правило, 27 марта и который так ждут все, кто уже отслужил свои положенные 12 месяцев. Наш счетчик сколько осталось до дембеля поможет вам не пропустить этот знаменательный день, в жизни каждого солдата (матроса)

Что касается сроков весеннего призыва в 2018 году , то здесь также стоит обратиться к Федеральному Закону упомянутому выше. Всё в той же статье под номером 25 мы узнаем, что сроки призыва весной 2018 года следующие.

Начинается призыв 1 апреля, и длится он до 15 июля включительно, но есть несколько исключений. К примеру, для граждан, проживающих в отдельных районах Крайнего Севера, срок весеннего призыва начинается только с 1 мая и заканчивается как и у всех 15 июля. Такие же сроки призыва этой весной имеют педагогические работники образовательных организаций.

А вот молодые люди, проживающие, так сказать, на «селе», в весенний призыв 2018 года не призываются! Но при условии, что они непосредственно занятые на посевных и уборочных работах, и это для них является основным видом деятельности в данный период.

Сроки весеннего и осеннего призыва отличаются на целых 15 дней! И если призыв этой осенью заканчивается 31 декабря 2018 года, то весенний призыв закончится только 15 июля 2018 года.

Дата окончания весеннего призыва особенно актуальна для тех, кто заканчивает этим летом учебные заведения, т.к именно им после успешного прохождения всех выпускных испытаний (защита диплома и т.д) есть шанс получить повестку в начале июля и отправиться служить в армию России.

Сколько служить призывнику, уходящему на службу в 2018 году, мы писали чуть ранее в одной из статей. Но всё же напомним.

Итак, для тех, кому выпадет честь уйти в армию в весенний призыв 2018 года, отслужить нужно будет ровно 12 месяцев, или, по-другому, один календарный год. Все разговоры об увеличении службы до 1 года и 8 месяцев — всего лишь слухи! И уж тем более ни какой речи не может быть об уменьшении срока службы по призыву.

Так что тот, кто уйдет этой весной в армию, вернется ровно через год обратно ? На этом тему о весеннем призыве в 2018 году и сроках призыва считаем раскрытой. Если у вас еще есть вопросы, задавайте их в комментариях.

prizyvnik-soldat.ru

Перед началом Второй мировой войны Львов был третьим по величине городом Польши, после Варшавы и Лодзи. В 1939 году в городе жило около 340.000 человек, из них около 100.000 евреев — почти треть населения.

До Первой Мировой войны Львов был столицей Восточной Галиции. В XIX веке город, находившийся под властью Австро-Венгрии, был центром еврейского просвещения Восточной Европы. Поддерживаемые австрийскими властями приверженцы Хаскалы (еврейского просвещения) основали Общество по содействию просвещению «галицийских израэлитов» и превратили Львов в центр просвещения и культуры для евреев Австрии и других стран.

Город также стал центром национальных движений, в том числе еврейского. В 1846 году евреям разрешили учиться в средних школах и университетах, что привело к увеличению числа евреев в свободных профессиях в городе. В составе национальной гвардии, образованной во Львове во время революции 1848 года, был сформирован отдельный еврейский отряд. С 1848 года евреи имели право избирать и быть избранными на муниципальных выборах, хотя их представительство ограничивалось.

Во Львове также существовало пропольское движение за ассимиляцию. В 1878 году для этой цели было основано общество Дореш шалом, а в 1883 году — общество Агуддат ахим. Еврейские представители Львова в австрийском парламенте присоединились к польской фракции. Так называемая партия ассимиляторов поддерживала даже некоторые антиеврейские мероприятия, проводившиеся поляками в Галиции, и издавала на польском языке еженедельник «Едносць».

В конце XIX века появились сионистские организации, противодействовавшие ассимиляторам. Выходили газеты и журналы: «Пшишлосць», «Всхуд», «Ха-Кармел», «Дер векер», «Тогблат». Ассимиляторам противостояли также ортодоксальные евреи, в основном приверженцы хасидизма, создавшие в Восточной Галиции в конце 1870-х годах общество Махзикей ха-дат.

Во время Первой мировой войны во Львов прибыли тысячи беженцев-евреев из пограничных с Россией районов. При захвате Львова русскими войсками в августе 1914 года еврейское население подверглось грабежам, еврейские учреждения были закрыты. В ноябре 1918 года, во время вооруженной борьбы поляков с украинцами за власть над Восточной Галицией, во Львове произошли погромы, в которых 70 евреев были убиты и многие ранены. Причем погромы предпринимали как украинская, так и польская стороны. 22 ноября 1918 года город был захвачен Польшей. Польские солдаты учинили погром, в котором погибло коло 100 евреев, а многие другие были ранены.

Между двумя мировыми войнами Львов стал одним из центров еврейской политической жизни, в которой участвовали такие партии как социалистический Бунд, ультраортодоксальная Агудат Исраэль, различные сионистские движения и молодежные еврейские организации. Евреи были также заметны в польской коммунистической партии. Под эгидой этих политических партий в городе проводилась обширная социальная деятельность. В этот период экономическое положение евреев Львова начало ухудшаться, и многим понадобилась помощь социальных структур еврейской общины, как и помощь фондов беспроцентных ссуд (т.н. Гмахов), которые также существовали в городе. У еврейской общины имелось несколько касс ссуд и сбережений, а также различные профсоюзы. В городе действовали еврейские образовательные учреждения: детские сады, школы на разных языках – польском, идиш и иврите, — ультраортодоксальные и сионистские начальные школы и детские сады на идиш, профессиональные школы и несколько общеобразовательных школ. Несмотря на немалое количество еврейских структур, большинство еврейских детей посещали общеобразовательные польские государственные школы.

На фото: доктор Юлиуш Шпербер, доктор Михаэль Сокалер и доктор Шаудер. Львов, предвоенные годы.

Львов был также важным центром журналистики на иврите. В городе действовало несколько еврейских спортивных клубов.

В межвоенный период Восточная Галиция стала ареной конфликта между украинским национальным движением и польской властью. Евреи Львова, вместе со всем галицким еврейством, не раз оказывались «между молотом и наковальней» во времена внутрирегиональных конфликтов – межнациональных, межгосударственных и межконфессиональных. Вот лишь один из примеров, который приводит в своих путевых заметках берлинский еврейский писатель-экспрессионист, уроженец Галиции Альфред Дёблин, который в 1924 году посетил Львов, переживший незадолго до этого украинско-польское противостояние:

«Евреи не поддерживали ни одну из военизированных группировок и не вмешивались в украинско-польские конфликты. Как они сами объясняют, какое бы решение они не приняли, им бы не поздоровилось. Рассказывают, что они всячески старались держаться в стороне от всех этих разборок. Но именно поэтому с обеих сторон – и с польской, и с украинской – о евреях распространялись страшные, враждебные, тревожные слухи. Когда же окончательно победили поляки, враждебность к евреям еще более возросла. »

Альфред Дёблин. «Путешествие в Польшу. Львов». Литературный журнал «Потяг 76» (на укр. яз.), вагон №3, эссеистика

Красная Армия вошла во Львов 20 сентября 1939 года. С первых дней войны во Львов начали приезжать еврейские беженцы из оккупированных немцами регионов Польши. В результате еврейское население города выросло приблизительно до 230.000-240.000 человек.

С приходом советской власти, как и в других регионах, начался процесс советизации. Была отменена частная собственность на предприятия и имущество, большая часть индустрии была национализирована. Институты еврейской общины были закрыты, и лишь в синагогах разрешалось официально устраивать общественные собрания. Школы были переведены на советскую программу обучения. Школы, ведущие преподавание на иврите, были закрыты. Были распущены еврейские партии и молодежные организации.

В конце июня 1940 года советские власти провели депортации нелояльного населения. Среди депортированных из Львова были и евреи, многие из которых были беженцами из Польши. Вместе с политикой советизации, на короткое время, город стал центром еврейской культуры на языке идиш. Например, в этот период в городе жила Ида Каминская, знаменитая актриса, происходившая из семьи пионеров еврейского театра на идиш Эстер и Авраама Каминских. Ида играла на сцене с пяти лет и считалась одной из наиболее талантливых еврейских актрис своего времени. Она была ведущей актрисой «Вильнер труппе» (Виленской труппы), основанной ее матерью, которая при этом работала в Варшаве. Когда началась война, Каминская бежала из Варшавы во Львов. К ней присоединились еврейские актеры из закрытого в Днепропетровске идишского театра.

На снимке: Ида Каминская, ведущая актриса еврейского театра на идиш «Вильнер труппе».

Евреи Львова и Восточной Галиции восприняли советскую власть неоднозначно. С одной стороны многие евреи пострадали от новой власти, потеряв имущество, школы и институты общины, существовавшие веками. С другой стороны, они понимали, что условия нацистской оккупации несравнимо более тяжелы. Поэтому, в общем, еврейское население приняло советскую власть.

Для украинцев советская власть могла означать конец их стремления к независимости. В 20-е – 30-е годы украинцы Восточной Галиции боролись за независимость от Польши. Именно поэтому ОУН вступило в союз с немецкими нацистами, обещавшими освободить Украину от польской власти. В период советской власти в 1939 — 1941 годах еврейское население воспринималось многими украинцами как сотрудничавшее с Советами.

В июне 1941 года, в процессе отступления Красной Армии из города, многие евреи бежали из Львова на восток. Когда в город вошли немцы, в нем находилось около 160.000 евреев.

В первый же день оккупации, 29 июня 1941 года, в городе начался погром, который продолжался до 3 июля. Погром, названный «тюремной акцией», вспыхнул на фоне слухов о том, что якобы евреи и большевики уничтожили политических заключенных перед уходом из города Красной Армии. Аресты и убийства на улицах как минимум 4000 евреев были произведены местными украинцами, под наблюдением команды из Айнзацгруппы «С». Эта команда, под руководством Гюнтера Хермана, выполняла важную роль в подстрекательстве к погромам. Убийства евреев Львова продолжались весь июль и вновь достигли своего пика 25 — 27 июля, когда украинцами было убито около 2000 евреев в погроме, названном «дни Петлюры», по имени украинского политического деятеля Семена Петлюры.

30 июня 1941 года, сразу после оккупации Львова немцами, членами Бандеровского крыла ОУН было собрано, под предводительством Ярослава Стецько, Законодательное собрание Западноукраинских земель, на котором было провозглашено «новое украинское государство на материнских украинских землях». В документах собрания, в частности, говорилось, что это государство «будет тесно сотрудничать с национал-социалистической Великой Германией под руководством вождя Адольфа Гитлера, создающего новый порядок в Европе и всём мире».

Однако это провозглашение противоречило планам немцев, а потому самоизбранное украинское правительство во главе со Стецько и Бандерой было арестовано, а акт о провозглашении независимости не был реализован.

В начале августа 1941 года были взяты в заложники около 1000 членов еврейской общины, и евреям было дано 10 дней уплатить за них выкуп в размере 20 млн. рублей. С огромным трудом сумма была собрана, но, несмотря на это, все заложники исчезли. Судя по всему, они были убиты.

Вот как описывал события тех дней Давид Кахане, один из львовских раввинов:

«Отступающие советские войска оставили три переполненные узниками тюрьмы: т.н. «Бригидки» — тюрьму на ул Казимира, тюрьму бывшего полицейского управления на ул. Лонцкого (ныне – ул. Городоцкая) и тюрьму бывшего военного штаба на ул. Замарстыновской (ныне – ул. Брюллова). Содержались в этих тюрьмах преимущественно уголовники, но были также и «политические» преступники со всей Львовской области. Многих из них казнили и закопали во внутреннем дворе тюрьмы. Немцы немедленно открыли все тюрьмы и освободили всех оставшихся в живых.

Гестапо решило использовать освобождение узников в пропагандистских целях. Для этого евреев заставили рыть могилы в присутствии специальной комиссии. Все это тщательно фотографировалось, и таким образом в распоряжении немецкой пропаганды оказался первоклассный материал. Они могли заявить всему миру: «Взгляните на жидо-большевиков, которых мы застигли на месте преступления! Взгляните на их несчастные, ни в чем не повинные жертвы!».

. Зрителями этого чудовищного спектакля стали огромные толпы «арийских» жителей Львова. Площади перед тюрьмами, тюремные дворы и коридоры были заполнены людьми, которые наблюдали за происходящим с нескрываемым злорадством. Время от времени раздавались истеричные вопли: «Расстрелять убийц!» Тут и там добровольцы из толпы предлагали немцам помочь «бить жидов».

В первые дни оккупации в львовских тюрьмах погибло больше трех тысяч евреев. Среди них был один из наиболее известных и уважаемых раввинов Львова д-р Йехезкель Левин и его брат из Рящева ребе Аарон».

Давид Кахане. Дневник Львовского гетто. Изд-во «Дух и лiтера», Kиiв, 2003 (укр.), стр. 26-27

На снимке: Львов, 1 июля 1941 года. Местные жители заставляют евреев мыть мостовую.

15 июля 1941 года немцы выпустили приказы и ограничения, среди которых было обязательное ношение евреями желтой звезды Давида и ограничение в передвижении евреев по городу. 27 июля, по приказу немецких военных властей, украинский глава города Георгий Поланский опубликовал указ о создании «временного еврейского комитета». После того, как ряд еврейских общественных деятелей отказались возглавить этот орган, место его руководителя занял известный адвокат и бывший офицер австрийской армии Юзеф Парнас.

1 августа 1941 года немцы объявили о передаче Восточной Галиции генерал-губернаторству. В результате этого «временный еврейский комитет» официально превратился в юденрат, а количество его членов выросло. В августе 1941 года была установлена структура юденрата и определены функции 1000 его работников. В 1942 году количество работников этого органа достигло 4000 человек и безостановочно продолжало расти. Юденрат состоял из 23 отделов, среди которых был и рабочий отдел, в функции которого входила организация рабочей силы для подневольных работ. Был также жилищный отдел, который заботился о предоставлении евреям, изгнанным из своих квартир еще до создания гетто, жилищных решений. Существовал отдел снабжения, который занимался поставкой немцам разных вещей, таких как мебель и домашняя утварь. Был отдел социальной помощи, целью которого было облегчить голод и нужду евреев.

В сентябре 1941 года во Львов был привезен командир «еврейской службы порядка» Варшавы Юзеф Шеринский, чтобы создать в городе похожую организацию. Через месяц «еврейская служба порядка» уже составляла 500 человек.

Парнас оставался руководителем юденрата до конца октября, однако, после того, как он отказался передать в рабочий лагерь новую партию евреев, он был казнен. Его заместитель, Адольф Ротфельд, возглавлял юденрат до своей смерти в феврале 1942 года, после чего руководителем этого органа был назначен адвокат и общественный деятель Генрик Ландсберг. Вот что рассказывает свидетельство о гибели Парнаса:

«В октябре 1941 года гестапо потребовало, чтобы еврейская община передала 500 здоровых молодых мужчин для отправки в трудовые лагеря, уже созданные тогда во Львове и других местах области. Д-р Парнас, понимая, что влечет за собой такая отправка, решительно отказался участвовать в «призыве». Община и ее органы были созданы, сказал он, не для того, чтобы отправлять евреев на смерть. Он был намерен всеми средствами помешать выдаче евреев немецким властям. Его невозмутимый ответ: «Людей не отдам!» — решил его участь.

В то же день (в октябре 1941 года) гестаповцы окружили здание Еврейского совета на Старотандетной улице и арестовали почти всех находившихся в нем служащих во главе с доктором Парнасом. Арестованных загнали в небольшой грузовик, д-ра Парнаса повалили наземь и принялись бить и топтать ногами. После того, как 500 молодых мужчин были отправлены в трудовые лагеря, всех служащих, кроме доктора Парнаса, отпустили. Он оставался в заключении до конца октября 1941 года, после чего был убит в тюрьме на улице Лонцкого.»

Элияху Йонес. Евреи Львова в годы Второй мировой войны и Катастрофы европейского еврейства 1939 – 1944, Иерусалим 1999, стр. 115

Д-р Юзеф Парнас, первый председатель львовского юденрата, приступил к своей должности в июле 1941 года. По образованию он был юрист, многие годы работал адвокатом, по политическим взглядам принадлежал к ассимиляторам. Семья его владела целым рядом поместий и была известна своим состоянием. Во время Первой мировой войны Парнас служил ротмистром в австрийской коннице. В момент назначения на пост главы юденрата ему было почти 70 лет. Человек исключительно принципиальный, с сильным характером, он не выказывал никакого подобострастия или страха перед германскими властями. Не раз он мужественно отказывался выполнять их требования. Он не мог и не желал свыкнуться с немецкими «методами работы».

Юденрату не позволялось осуществлять образовательную деятельность. Однако еврейская молодежь неофициально, в частных домах, продолжала учебу. Еврейские молодежные организации также продолжили действовать подпольно.

Группа историков, во главе которой стоял Яаков Шаль, начала собирать документы, чтобы написать историю евреев Львова во время нацистской оккупации. Однако документы были утеряны, когда Шаль погиб во время акции в августе 1942 года.

В результате акции, произошедшей в ноябре 1941 года (см. далее), а также слухов о депортации евреев, ранее находившихся под советской властью, город покинуло много евреев. На этом этапе немцы еще не планировали сосредоточить всех евреев Львова в еврейском квартале. Евреям, которые не успели вовремя переехать, было дано на это еще время. К концу 1941 года во Львове осталось примерно 110.000 евреев.

По приказу губернатора дистрикта Галиция Карла Лаша 15 ноября 1941 года был опубликован приказ о создании еврейского района во Львове. Евреям был дан месяц для переезда. Согласно требованию руководителя муниципалитета Поланского, этот район был создан в двух бедных кварталах, удаленных от центра города. Евреям была предоставлена единственная ведущая туда дорога. В том месте, где дорога проходила под мостом, евреи подвергались издевательствам и грабежу со стороны украинцев и немцев.

Вот, что рассказывает об этих событиях раввин Давид Кахане:

«…Немцы начали освобождать от евреев не только отдельные квартиры, но и целые улицы. Гестапо прекратило игру в бюрократию, когда жильцам еще вручались приказы о выселении. Теперь по утрам на улицах просто появлялись шупо и через дворников сообщали евреям о том, что в течение получаса они обязаны освободить занимаемую ими квартиру. Как можно было успеть собраться за это время? Толпы евреев стекались к жилищному отделу юденрата. Вместе с детьми они ночи напролет проводили на улицах, чердаках и подвалах. Время от времени потенциальные новые хозяева появлялись и в моей квартире, внимательно ее изучали, и когда они деловито осведомлялись у меня, не сырая ли она, и что в ней не в порядке, то ни тени сомнения не отражалось на их лицах, словно они пришли по объявлению «Квартира на съем». Евреев, которые там еще жили, уже не брали в расчет.

Я понял, что рано или поздно буду вынужден покинуть это место, поэтому решил заранее заняться поисками другого жилья.

. на стенах домов появились объявления о создании в Львове гетто. Поскольку на этот момент в городе оставалось еще около ста тысяч евреев (с июля по октябрь 1941 года было уничтожено больше 15.000), гетто должно было охватить весь район Замарстыновской улицы, район Знесения, часть Клепарова и бывший еврейский район по обе стороны Солнечной улицы, известный под названием «Третьего района».

Евреям было приказано в двухнедельный срок освободить свои квартиры и переселиться в гетто».

Давид Кахане. Дневник Львовского гетто. Изд-во «Дух и лiтера», Kиiв, 2003 (укр.), стр. 58

Перед отправкой в гетто была проведена селекция. После нее, 15 ноября 1941 года, старые и больные евреи были депортированы в район старых казарм, где многие были убиты. Другие были уведены в леса недалеко от города и также убиты. Всего во время этой акции, которая была названа «мост смерти», было уничтожено около 5000 евреев. Акцию провели городские власти вместе с немецкой полицией под командованием Альберта Ульриха. Еще тысячи евреев погибли во время последующих арестов, продолжавшихся до середины декабря. В этот же период немцы начали депортировать многих евреев в рабочие лагеря в районе города, в особенности в лагерь, находившийся на улице Яновской. Многие евреи погибли в самих этих лагерях, другие были отправлены из них в лагеря уничтожения.
Экономические и физические условия жизни евреев постоянно ухудшались из-за требований немцев платить «выкуп», конфискации имущества, а также из-за того, что евреев постоянно забирали на принудительные работы. Юденрат пытался справиться с этой ситуацией, и для улучшения жизни евреев создал общественные кухни, больницы, поликлиники и санитарные станции. Профессор Людвиг Флек, работавший в одной из больниц гетто, сумел создать вакцину от тифа. Вот что рассказывает свидетельство о социальной помощи в гетто:

Отдел социального обеспечения. не получал никакой помощи извне и имел в своем распоряжении лишь отдельные взносы в размере нескольких тысяч злотых, которые изредка доставались ему от правления юденрата, а также те суммы, которые ему посчастливилось собрать среди еврейского населения.

В границах гетто отдел социального обеспечения сотрудничал с независимой еврейской организацией – Комитетом Взаимопомощи, штаб-квартира которого находилась в Кракове. Два этих учреждения делали все возможное, чтобы облегчить жалкое существование нуждающихся, кое-кто из них получал постоянную помощь, в то время, как остальным она доставалась от случая к случаю. Были открыты общественные кухни и чайные. Но всего этого было недостаточно, чтобы удовлетворить потребности голодного обездоленного населения. Потребности эти были неисчерпаемыми».

Давид Кахане. Дневник Львовского гетто. Изд-во «Дух и лiтера», Kиiв, 2003 (укр.), стр. 47

Поскольку часть еврейских полицейских не сотрудничали с немцами во время акций, те «очистили» еврейскую службу порядка и реорганизовали ее. Около 200 еврейских полицейских были депортированы в лагерь смерти Белжец или в рабочие лагеря, а некоторые функционеры юденрата были уволены с работы.

В марте 1942 года начальник немецкой полиции отдал приказ юденрату подготовить список из 20.000 евреев – безработных и «асоциальных», как говорилось в приказе – которые, по утверждению немцев, будут переселены на восток. Четверо раввинов, во главе которых был Давид Кахане, постарались убедить юденрат не составлять этого списка. В конце концов, руководитель юденрата был вынужден подчиниться приказу и составить список. Вот свидетельство об этих событиях:

«По улице Старотандетная, 2а, многие сидели в зале перед дверями, дожидаясь встречи с д-ром Ландсбергом, председателем Еврейского совета. После получасового ожидания Ландсберг пригласил делегацию зайти. Он был бледен и утомлен, на лице его отчетливо читались следы тяжелой внутренней борьбы. Мы сразу приступили к делу. В столь тяжкий час наш долг обратить его внимание – главы такой большой еврейской общины, как львовская, — какую непосильную ответственность взваливает он на свою душу, соглашаясь выполнить приказ немцев. По еврейскому обычаю и по велению своей совести он обязан изыскать другие пути. Когда придут к нам наши ненавистники и скажут: «Выведите одного из вас и убьем его, а иначе убьем всех – лучше всем умереть, но не предать одной души из числа сынов Израиля в руки врагов». Так постановляет Галаха (еврейский закон). Эти слова весьма задели его, он взорвался: «Господа раввины, видно, полагают, что мы живем в довоенное время, и они пришли к председателю религиозной общины? Мы живем сегодня в совершенно иное время, и наша община вовсе не является религиозной, она исполнительный орган гестапо, а всякий, возражающий гестапо. » Председатель не окончил фразы. Мы все поняли: у него нет ни малейшего намерения вступать в пререкания с гестапо и рисковать своей жизнью. Перед нами был человек сломленный и раздавленный. у него не достало сил подняться на ту нравственную высоту, которой достиг его предшественник д-р Йосеф Парнас».

Элияху Йонес. Евреи Львова в годы Второй мировой войны и Катастрофы европейского еврейства 1939 – 1944, Иерусалим 1999, стр. 118

В день начала акции, 19 марта 1942 года, работники юденрата и еврейские полицейские стали задерживать в гетто бедных евреев, а также тех, у кого не было разрешений на работу, и передавать их немцам. В конце марта, поскольку заявленное количество все еще не было достигнуто, немцы взяли управление акцией в свои руки. Ульрих стал командиром акции, а выполняли ее украинцы. Они завершили акцию 1 апреля 1942 года, а ночь праздника Песах, когда евреев хватали в домах в час пасхального седера. Во время этой акции было отправлено в лагерь смерти Белжец около 15.000 евреев, большинство из которых были дети, женщины и старики.

20 мая 1942 года все еврейские ветеринары Львова были схвачены, отправлены в Яновский лагерь и там убиты.

После акции марта-апреля 1942 года во Львове была устроена перепись еврейского населения. Необходимым работникам были выданы нарукавные повязки с буквой «А». После этой акции многие евреи Львова пытались спастись при помощи поддельных документов. Всякий, кто доставал подобные документы, стремился покинуть город. Другие, у которых не было возможности бежать, начали готовить тайники (малины), чтобы прятаться.

После акции «асоциальных элементов » (март 1942 года) немцы решили сосредоточить всех евреев Львова в одном месте, а также уменьшить границы еврейского квартала. 22 апреля 1942 года во внутреннем докладе было отмечено, что 10.000 «арийцев» все еще живут в районе, где должно быть создано гетто, в то время как 15.000 евреев живут вне этого района. В этот же период продолжались акции уничтожения, в которых погибло много евреев.

24-25 июня 1942 года отряд СС под командованием начальника гестапо в городе Эриха Энгельса устроил облаву в гетто. В течение нескольких часов было схвачено и отправлено в Яновский лагерь 2000 евреев. Там была устроена селекция, и только 130 из них были отправлены на работы. Остальные были уничтожены под песчаной горой возле лагеря.

Между 10 и 23 августа 1942 года немцы организовали во Львове «большую акцию», в ходе которой было депортировано, в основном, в Белжец, и уничтожено большинство остававшихся в городе евреев. 24 августа 1942 года городская управа издала приказ о строительстве забора высотой в 2.5 метра для огораживания евреев, оставшихся в еврейском районе. Евреям было приказано за собственный счет и собственными силами построить этот забор. Работы были закончены в начале сентября 1942 года. Территория еврейского района, который теперь официально превратился в гетто, была сокращена в несколько раз, по сравнению с начальной территорией. С этого момента всякому еврею, который будет пойман вне забора, грозила смерть.

После уменьшения территории гетто в нем образовалась большая плотность населения. Евреи были вынуждены жить на чердаках, в подвалах, в кладовых и в палатках. Многие спали на многоэтажных кроватях, причем каждую кровать использовали в 2-3 смены. Переселение не евреев за территорию гетто продолжалось неделями, что привело к столкновениям с ними. Медицинские службы, ранее созданные евреями Львова, почти полностью перестали существовать после «большой акции».

Еще до окончательной изоляции гетто, в начале сентября 1942 года, были публично повешены руководитель юденрата Ландсберг, несколько членов юденрата и 11 полицейских. Этим актом заправлял командир львовского гестапо Эрих Энгельс. Вместо Лансберга немцы назначили главой юденрата Эдуарда Эберзона и изменили структуру этого органа таким образом, чтобы тот больше сотрудничал с ними. Смена руководства ослабила репутацию юденрата в глазах еврейского населения.

18 ноября 1942 года немцы завершили дополнительную перепись в гетто и 12.000 евреев были отмечены буквенными кодами, каждый из которых выражал степень важности работника для немецкой военной машины. После акции, состоявшейся в тот же день, значимые работники были сосредоточены в части гетто, которая теперь более походила на рабочий лагерь. Остальные жители гетто были сосредоточены отдельно, причем им перестали поставлять еду, которая и до того раздавалась в минимальных количествах.

Как говорилось ранее, «Большая акция» в лагере началась 10 августа 1942 года и продолжалась до 23 числа. Этой акцией командовали Фридрих Кацман, начальник СС дистрикта Галиция, и его заместитель Энгельс. Тысячи евреев задерживались ежедневно и отправлялись в Яновский лагерь. Там эсэсовцы под командованием Эрнста Инкварта проводили селекцию, и большинство прибывших отправляли в лагерь уничтожения Белжец. Многие евреи пытались спрятаться на территории гетто, однако большинство «малин» было раскрыто немцами. По различным оценкам, в этой акции были депортированы либо убиты 40.000-50.000 евреев. После этого во Львове официально осталось 50.000 евреев, однако на самом деле их было около 65.000. Большинство больных и сирот погибли в этой акции. Историк Яаков Шаль также погиб в ней.

18 ноября 1942 года, после того, как в гетто закончилась перепись населения, было отправлено в Белжец еще около 5000 евреев. Неизвестное количество евреев были также расстреляны во время этой акции, длившейся три дня, под командованием офицера полиции Карла Вобке.

Во время акции 5 декабря 1942 года, по приказу Энгельса, немецкая полиция подожгла дома и целые улицы гетто, чтобы выкурить находившихся там евреев. Пойманные были депортированы и уничтожены. В другой акции, направленной против евреев-рабочих, мужчины были отправлены в Яновский лагерь, а женщины — расстреляны.

В еще одной акции, с 5 по 7 января 1943 года, было уничтожено от 15.000 до 20.000 евреев – большинство под песочной горой в Яновском лагере, некоторые были депортированы в лагерь смерти Собибор.

Коммунистические подпольные организации действовали во Львове с момента начала немецкой оккупации. В этих организациях состояли и некоторые евреи. После неудачной попытки организовать сопротивление во время «большой акции» в августе 1942 года были арестованы и расстреляны многие члены подполья. Среди них было около сорока евреев.

После «большой акции» начали появляться еврейские подпольные организации, некоторые из которых были коммунистическими. Их целью было бегство из гетто в соседние леса, для организации сопротивления немцам. Некоторым маленьким молодежным группам удалось бежать, однако большинство беглецов были пойманы и убиты, либо отправлены обратно в гетто.

В самом гетто предпринимались попытки достать оружие и создать боевые группы. Были также распространены несколько номеров подпольной газеты. Подпольная группа, которая действовала внутри «еврейской службы порядка» не смогла согласовать свои действия с другими подпольными группами гетто.

После того, как в результате январской акции 1943 года территория гетто была опять сокращена, его переименовали в «юлаг» (Judenlager – еврейский лагерь), а управление было полностью передано СС. 30 января 1943 года члены юденрата получили приказ прибыть с семьями на площадь гетто. Только шестеро из них выполнили приказ, остальные были пойманы и почти все казнены, включая руководителя юденрата Эберзона. Так был уничтожен юденрат, а у евреев, оставшихся в юлаге, не было более никакого представительного органа. По приказу Кацмана, все полномочия по управлению юлагом былы переданы офицеру СС Мансфельду. Последним, что осталось от еврейского самоуправления, была еврейская служба порядка, которая на этом этапе, в основном, следила за чистотой, занималась переписью евреев и сопровождала евреев на работу. 13 февраля 1943 года среди еврейских полицейских была устроена селекция. Около 200 из них было разрешено остаться в лагере, остальные были расстреляны вместе с семьями в районе песочной горы.

Ежедневно под звуки еврейского оркестра, по приказу Мансфельда, на работу отправлялось около 20.000 евреев. Часто происходили казни женщин, но существовал строгий запрет на присутствие при казнях детей. В феврале 1943 года Мансфельда сместили с должности по подозрению в коррупции. Сменивший его на посту командира лагеря Йозеф Гжимек получил приказ уничтожить «нелегальных» евреев, до сих пор находившихся в юлаге. Новый комендант создал строгую систему дисциплины и казнил сотни евреев. В начале марты были уничтожены 1600 взрослых с детьми, так как были определены как нетрудоспособные. 17 марта возле песочной горы было убито еще 1000 евреев во время «акции возмездия» за убийство евреем Тедеком Даротковским офицера СС. В конце марта 1943 года еще 600 евреев были отправлены в Освенцим-Биркенау.

После этого последовало еще две относительно малые акции. В одной из них было уничтожено около 40 детей еврейских полицейских, в другой была уничтожена больница в юлаге. Убийства евреев в юлаге, как и депортации в Яновский лагерь, продолжились в мае 1943 года. Часто ворота юлага были закрыты целыми днями. Евреев не выводили на работу, а тех, кого вывели на работу ранее, отправляли в Яновский лагерь. Для того чтобы освободить место депортированным из юлага, 23 мая 1943 года в Яновском лагере возле песчаной горы было убито 2000 заключенных.

Зная, что окончательное уничтожение юлага может произойти в каждую минуту, заключенные искали средства защиты, в основном, готовя «малины». В дни, предшествовавшие акции, усилились попытки бегства из лагеря, а подполье готовилось воевать с немцами.

Акция окончательного уничтожения началась 2 июня 1943 года. Еврейское подполье оказало сопротивление немецким и украинским частям, вошедшим в юлаг. Во время боя, который длился два с половиной часа, погибло восемь гестаповцев. Немцы отступили и изменили тактику: вместо того, чтобы извлекать евреев из гетто, они решили взрывать и поджигать дома вместе с людьми. Акция продолжалась до 23 июня. По расчетам немцев в лагере должно было быть 12.000 жителей, и они были удивлены, найдя в нем около 20.000 человек. Многие погибли или покончили с собой в разрушенных домах. Около 7000 евреев были отправлены в Яновский лагерь, и после селекции большинство из них было убито.

Несколько недель после ликвидации гетто немцы продолжали искать в нем прятавшихся евреев. Яновский лагерь, последнее место, где еще находились евреи Львова, был уничтожен в 1943 году. Весной 1944 года в районе Львова были арестованы и сосредоточены в лагере последние маленькие группы «необходимых » еврейских рабочих. Однако во время наступления Красной Армии в июне 1944 года большинство этих рабочих были убиты в Яновском лагере, и лишь некоторые — отправлены в другие лагеря.

www.yadvashem.org

Для многих работодателей периоды осеннего и весеннего призыва в армию становятся настоящей проблемой. Молодые люди, подходящие по возрасту и не имеющие противопоказаний по здоровью, получают повестки для прохождения срочной воинской службы.

От работодателя требуется грамотно уволить таких сотрудников и произвести все необходимые выплаты, согласно Трудовому кодексу РФ.

Работодатель, устраивая сотрудников мужского пола, должен уточнять их военную пригодность.

Этот момент указывается в призывных документах или военном билете. Молодым людям, непригодным для службы в армии по состоянию здоровья, выдается медицинская справка.

Также на руках может быть справка о временной отсрочке в связи с болезнью или иными факторами.

Призыву к несению срочной воинской службы подлежат все лица мужского пола в возрасте 18-27 лет, состоящие на воинском учете.

Временная или постоянная отсрочка оформляется:

  • лицам, призвать которых невозможно по состоянию здоровья;
  • в армию не уходят молодые отцы двух и более детей до достижения им трехлетнего возраста;
  • единственным кормильцам в семье, если родители находятся на иждивении и по состоянию здоровья не могут быть трудоустроены.

Многих призывников интересует: нужно ли увольняться, если уходишь в армию? Да, нужно и сделать это лучше совместно с работодателем.

В противном случае опровергнуть неприятную запись в трудовой книжке получится только через суд.

  • весной – 1 апреля – 15 июля;
  • осенью — 1 октября – 31 декабря.

Для отдельных категорий граждан предусмотрены исключения:

  • педагогов начинают призывать с 1 мая и заканчивают 15 июля;
  • призывников, проживающих в деревнях и селах, и задействованных в проведении посево-уборочных работ, забирают в армию в период 15 октября – 31 декабря;
  • жителей Крайнего Севера и других районов, равных по условиям к нему, призывают дважды: 1 мая – 15 июля и 1 ноября – 31 декабря.

Увольнение в связи с призывом в армию имеет несколько нюансов.

Работника нельзя принуждать к увольнению по собственному желанию или в дальнейшем расторгнуть с ним договор по причине постоянной неявки на рабочее место.

Законодательством предусмотрен отдельный пункт, касающийся трудоустроенных призывников.

Основанием для увольнения призывника является повестка из военкомата. Она может быть передана лично мужчине в руки по месту прописки или работодателю.

Важно! Если работодатель по любой причине скрывает факт получения повестки и не передает ее работнику, то на него возлагаются штрафные санкции.

В повестке указывается конкретная дата, когда призывнику необходимо явиться с документами в военкомат.

Медицинская комиссия и подготовка всех необходимых бумаг проводится до указанной даты.

Поскольку расторжение договора происходит по причине, не зависящей от обоих сторон, призывнику выдают трудовую книжку до ухода в армию, но не требуя от него письменного заявления.

По закону, каждый работник должен перед увольнением отработать две недели.

Это правило распространяется и на призывников, но только в том случае, если до даты отправления осталось не менее 14 дней.

Если же по вине работодателя призывник получил повестку позже, то возможно увольнение без отработки.

Если повестка о призыве в армию поступила работодателю, то он должен:

  • проверить правильность заполнения всех данных;
  • проверить соблюдены ли сроки уведомления;
  • поставить свою подпись, подтверждая вручение.

Дальше повестка передается призывнику, на ней он расписывается и приступает к прохождению медицинской комиссии.

Увольнение призывника проходит в несколько этапов:

  • Составляется приказ по форме Т-8 с указанием причины расторжения трудового договора. В документе нужно упомянуть номер повестки, кем выдана и дата призыва.
  • В книге приказов делается соответствующая запись.
  • Призывник должен быть ознакомлен с приказом, после чего он ставит свою подпись.
  • Проводится расчет.
  • Заполняется личная карточка сотрудника с указанием причины увольнения и даты.

Можно ли пенсионеру уволиться без отработки? Смотрите тут.

Каждый этап увольнения призывника сопровождается оформлением документов.

Так, призывник после возвращения из армии не сможет восстановится в должности, отметив неправомерные действия работодателя.

А руководители, в свою очередь, не смогут испортить личное дело и трудовую книжку молодого человека, отметив в качестве причины увольнения прогулы или другие грубые нарушения.

Сотрудник должен быть ознакомлен с каждым документом, оформляемым при его увольнении.

Приказ составляется по установленной форме Т-8. Строка «Основание» заполняется со ссылкой на статью 83 ТК РФ и указывается, что причиной увольнения стал призыв (или выдача направления) на прохождение срочной воинской службы.

Сотрудник должен быть ознакомлен с составленным приказом в обязательной форме! В качестве подтверждения он ставит свою подпись в конце документа.

Образец заполнения приказа об увольнении в связи с призывом в армию

Работодатель в трудовой книжке призывника делает соответствующую запись об увольнении, где указывает следующие данные:

  • дата увольнения;
  • делается запись, ссылаясь на закон, что увольнение производится в связи с призывом на прохождение военной службы, согласно статье 83 ТК РФ или о том, что действие трудового договора было прекращено по причине призыва работника на срочную военную службу, по аналогичному закону;
  • указывается номер приказа и дата его составления.

Запись в трудовой книжке в связи с призывом работника в армию

Личная карточка работника заполняется на усмотрение работодателя. В ней указывается дата и номер приказа, причина увольнения.

По желанию, призывнику составляется резюме и передается на руки. Личная карточка остается у работодателя.

Как производится увольнение за алкогольное опьянение? Узнайте здесь.

В течение двух недель организация должна уведомить военкомат об увольнении призывника.

Это новое правило, соблюдение которого возлагается на работодателя. Уведомление нужно направить в письменной форме.

Пример уведомления, направляемого в военкомат работодателем

Не всегда у работников есть время уволиться перед уходов в армию. Другие сохраняют трудоустройство целенаправленно, желая восстановится после возвращения.

Работодатель вправе уволить такого сотрудника, но с тем же основанием, что и при личном обращении призывника.

Для этого составляется приказ, где указывается, что документ был составлен в одностороннем порядке, далее делается запись в трудовой.

Книжка может храниться в архиве организации и будет выдана по требованию бывшего работника.

Также работодатель может обратиться к ближайшим родственникам призывника (супруга, родители). На время отсутствия работника они вправе по доверенности решать вопросы с работодателем.

Расчет с призывником производится сразу после увольнения.

  • за отработанные дни;
  • неиспользованные отпуска;
  • двухнедельное пособие, рассчитанное по среднемесячной зарплате.

Пособие, компенсация и заработная плата отображаются в расходниках организации как затраты на оплату труда.

Служба в армии – сложный и ответственный процесс, требующий соблюдения многих правил.

Касаются они и увольнения призывника, официально трудоустроенного на предприятии. Знание всех нюансов позволит избежать неприятных последствий и получить все надлежащие выплаты.

kadriruem.ru

Благодаря использованию системы, созданной Кнохеном под руководством Оберга, и организациям-спутникам, расплодившимся под ее покровом, благодаря росту коррупции, политическим страстям и страху перед народным гневом — благодаря всему этому репрессии резко усилились.

Оберг, почтенный отец семейства, миролюбивый и педантичный чиновник, которого подчиненные уважали за справедливость и доброту, как дисциплинированный нацист неукоснительно выполнял приказы и превратился, по рассказам Тэтингера, в «некое демоническое существо, способное на что угодно ради своего фюрера. Превосходное воплощение тупости, он, казалось, поставил себе задачу заставить всех себя невзлюбить и превосходно с ней справился».

Невзлюбить… не совсем то слово. Волна ненависти и бессильного гнева поднимается в душах тех, кто познал методы гестапо и его дьявольскую кухню смерти.

Аресты, число которых безостановочно нарастало, достигли максимума в мае—августе 1944 года. В южной зоне Франции, особенно в Лионском районе, они приняли две формы: индивидуальную — аресты лиц, известных своей противогерманской деятельностью или подозреваемых в ней, и массовую — это облавы. Наиболее крупные облавы были проведены во Франции в августе и декабре 1941 года, июле 1942 года (массовые аресты евреев); в ноябре 1943 года в Страсбургском университете, переведенном в Клермон-Ферран; в январе 1943 года в Марселе, где было схвачено 40 тысяч человек; 24 декабря 1943 года в Гренобле; 24 декабря 1944 года в Клюни; в мае 1944 года в Фижаке и Эйсьё; в июле 1944 года в Сен-Поль-де-Леоне и в Локмине. Такие же методы использовались в Бельгии, Голландии и Дании. В странах Центральной и Восточной Европы репрессии были еще более массовыми: целыми поселениями людей высылали, перемещали или депортировали, обращали в рабство.

Арестованных в индивидуальном порядке гестапо допрашивало и почти всегда пытало. Обычно первый допрос, если не возникала необходимость в немедленном расследовании, проводился через месяц после ареста. Способы заставить говорить арестованных повсюду были примерно одни и те же. Их заставляли встать коленями на вертикальную треугольную линейку, тогда как палач вставал к ним на плечи; их вешали за отведенные назад руки, пока они не теряли сознание; их избивали кулаками, ногами, кнутами из бычьих жил; их приводили в чувство, обливая холодной водой. Им пилили зубы, вырывали ногти, жгли сигаретами, а иногда и паяльной лампой. Применяли и пытки электрическим током, когда один провод укреплялся на лодыжке, а другим касались наиболее чувствительных точек тела. Бритвой рассекали кожу на подошвах и заставляли ходить по соли. Между пальцев ног зажимали смоченные бензином тряпки и зажигали их. Пытка водой состояла в том, что заключенного с руками, скованными за спиной, погружали в чан с ледяной водой, его голову удерживали под водой до тех пор, пока он не захлебывался. Затем его голову поднимали за волосы над водой, и, если допрашиваемый отказывался говорить, его немедленно опускали под воду снова.

Мазюи, специалист этого метода, имел привычку прерывать «сеанс», когда жертва была на грани смерти, и приказывал подать горячий кофе или чай, а иногда даже коньяк. После того как несчастный приходил в себя, пытки возобновлялись с прежней жестокостью.

Женщин от пыток не освобождали, к ним палачи применяли самые отвратительные свои изыски. Французские подручные гестапо соревновались со своими нацистскими хозяевами в изобретении новых пыток. Все французы слышали об этих приемах. Некоторые не признавали их применение из политических соображений, другие считали, что рассказы жертв преувеличены. Но медицинские акты, протоколы экспертизы, вещественные доказательства, признания самих палачей кишат столь невообразимыми подробностями, что это невозможно отрицать.

Каждая «контора» гестапо работала самостоятельно и из-за требований секретности не всегда знала о том, что происходит в соседних службах. Поэтому случалось, что какого-то заключенного испрашивали сразу несколько служб. И каждая из них вызывала его для собственных допросов.

Несчастного, затребованного на допрос, привозили в тюремной машине, чаще всего из тюрьмы Френ, и он ждал свою очередь во временной камере. На улице Соссэ камеры находились в различных частях здания. Более или менее просторные были расположены в подвалах, а на этажах наскоро оборудовали из всякого рода подсобных помещений временные камеры. Заключенные по пять или шесть человек часами сидели в крохотных, душных клетушках. В основном их оставляли там в наручниках, а иногда приковывали к кольцам, вделанным в стену.

Наконец наступало время предстать перед «следователями». После первых же ответов на допрашиваемого сыпался град ударов. Если несчастный падал, его заставляли встать пинками, причем били с такой силой, что переломы ребер и конечностей были обычным делом.

Избиения чередовались с угрозами в адрес семьи допрашиваемого (и эти угрозы приводились в действие), «щедрыми» обещаниями или посулами с целью добиться цели. Обвиняемый часами стоял, осыпаемый угрозами и ударами, а палачи работали посменно.

Самые «изощренные» методы применялись для самых упрямых. Здесь садизм и изобретательность палачей были неисчерпаемы, порождая бесконечные варианты и открытия, чем их авторы очень гордились, подобно тому, как в Средние века «мастера застенков» передавали от отца к сыну фамильные приемы. Патриотическая индульгенция, выданная им нацизмом, и объективные «обстоятельства» способствовали тому, что из подсознания этих людей, внешне корректных и прежде вполне нормальных, всплывали чудовищные инстинкты. Одни оправдывали себя тем, что следовали распространенному примеру или боялись прослыть предателями. Другие же мало беспокоились об этом; они получали удовольствие от этих процедур. Повсюду, даже в самом ничтожном «местном отделении» гестапо, процветала эта бесчеловечная практика.

На вилле Розье в Монпелье, в тупике Тиволи в Лиможе, в большинстве тюрем Франции, в зданиях на улице Лористон и на улице Соссэ в Париже — во всех помещениях, занятых гестапо, можно было слышать крики пытаемых патриотов и видеть, как льется их кровь. На улице Соссэ работники кухни, расположенной на третьем этаже в помещениях номер 240 и 242, превращенных в столовую, часто слышали вопли жертв, которых «допрашивали» на пятом этаже.

Эти методы применялись к беднягам, и без того измученным заточением. Во французских тюрьмах к тому времени погибло 40 тысяч заключенных; к этому числу нужно прибавить осужденных на смерть французским судом, нацистскими судами и военными трибуналами, а также узников французских концлагерей, уничтоженных без суда и следствия. Заключенные содержались в тесных камерах переполненных тюрем, где «плотность» была столь высока, что в маленькой камере площадью 7–8 квадратных метров помещалось по 15 человек, они получали ничтожный паек,[18] существуя в невообразимой грязи, покрытые вшами, не получая ни писем, ни посылок, ни свиданий, будучи отрезанными от внешнего мира. Нужна была железная стойкость, нечеловеческая воля, чтобы устоять и не назвать на допросах имена друзей, оставшихся на воле. Некоторые, сломленные морально и физически, сдавались. Но кто осмелится их осудить?

Сотни других, как Жан Мулен, погибли от побоев или из-за полученных увечий во время пыток. А некоторые, как Пьер Броссолетт, кончали с собой, чтобы избежать пыток и спастись в великом молчании смерти.[19]

Когда гестаповцы убеждались, что узнали все, что можно было вытянуть из человека, они отправляли его в ссылку с очередным эшелоном или передавали дело в германский суд.

В первом случае человек был обречен на медленную смерть от рабского труда, болезней и дурного обращения. Транспортировка осуществлялась в душных вагонах для скота, по 100–120 человек в каждом, и длилась в основном три дня. Пищи и воды во время перевозки не полагалось. В составах, прибывавших в Бухенвальд и Дахау, за дорогу часто погибало 25 процентов узников.

С 1 января по 25 августа 1944 года — дата отправления последнего эшелона — из Франции ушло 326 составов, не считая тех, что следовали из департаментов Верхний и Нижний Рейн и Мозель. В каждом перевозилось от одной до 2 тысяч человек. Количество составов, направлявшихся ежегодно из Франции, дает представление о постоянном росте нацистских репрессий: в 1940 году — 3 состава, в 1941 году — 19, в 1942 году — 104 (ясно видно, что «взятие власти» гестапо в Париже немедленно отразилось на кривой роста), в 1943 году — 257 составов. Из Франции было выслано 250 тысяч человек, а вернулось только 35 тысяч[20] физически искалеченных, отчаявшихся людей. Газовые камеры Дахау, которые в 1942 году пропускали по 300–400 человек, в 1943 году были расширены и вмещали уже по одной тысяче, а в 1945 году — по 2 тысячи человек.

Атмосфера и образ жизни в концлагерях подробно описаны во многих книгах бывших заключенных. Люди, пережившие этот кошмар в так называемую цивилизованную эпоху в цивилизованной стране, во всей полноте познали сущность нацизма. Этот мир рабов, до смерти зависящих от капризов жалкой кучки своих хозяев, является логическим завершением исходных теорий нацизма. Попасть в концлагерь значило с самого прибытия узнать, что отсюда нет выхода на свободу. В одном из лагерей об этом с издевкой говорили вновь прибывшим: «Отсюда есть только один выход — через дымоход»; в другом лагере о том же извещала надпись на огромном полотне, укрепленном у ворот: «Здесь входят через ворота, а выходят через дымоход». Типично нацистская шуточка, значение которой объяснял тошнотворный запах, исходивший из печей крематория.

Узники концлагеря попадали во владения СС, которыми скрытно управляло гестапо. Где-то наверху Гиммлер решил вопрос о создании частей «Мертвая голова», предназначенных для охраны лагерей. Лагерями управлял специальный орган СС — Главное административно-хозяйственное управление во главе с Освальдом Полем.[21] Что касается гестапо, то, заполнив лагеря, оно осуществляло за ними лишь политический контроль. Среди нацистов была в ходу такая формула: Гиммлер является «единственным хозяином концлагерей, включая их персонал вплоть до последней уборщицы».

Гиммлер, Гейдрих и его преемник Кальтенбруннер часто посещали лагеря. Все они любили смотреть на изнурительные работы, которые заставляли делать заключенных, наблюдали за работой газовых камер и присутствовали при казнях. В этом мире смерти ничто более не удивляло. По выходе трупов из газовых камер выдирались золотые коронки и протезы и сдавались экономической службе. Она же собирала золотые оправы от очков и обручальные кольца. Однажды Поль был приглашен на банкет, организованный Рейхсбанком для нацистской верхушки. Прежде чем сесть за стол, решили осмотреть подвалы банка, где Полю и сопровождающим его эсэсовцам показали сундуки с имуществом экономической службы СС. Знатным гостям были продемонстрированы небольшие слитки, отлитые из золота, собранного в концлагерях, а также множество оправ от очков, ручек, зубов, сваленных в нетронутом виде в нечто вроде похоронных курганов. После этой демонстрации все отправились в банкетный зал… Во время освобождения узников из лагерей там были обнаружены остатки невывезенного добра, среди которого было 20 952 килограмма золотых слитков и 35 вагонов мехов.

Промышленники, использовавшие на своих предприятиях труд узников лагерей, переводили их зарплату в экономическую службу СС. Только за 1943 год денежные вклады СС в Рейхсбанке достигли более 100 миллионов марок.

Использовалось все. Дело дошло до того, что из костей погибших делали удобрения, а из человеческого жира вырабатывалось мыло.

В инструкции по использованию газовых камер[22] для подготовки женщин отводилось на пять минут больше, чем мужчин. И продиктовано это было не гуманностью, а тем фактом, что у женщин нужно было срезать волосы.

Когда советские войска освободили лагерь Освенцим, они обнаружили там 7 тонн волос, которые были срезаны со 140 тысяч женщин. Никто не знал, для чего нужны были эти волосы, пока однажды не был найден циркуляр управления лагерей от 6 августа 1942 года. В нем разъяснялось, что обергруппенфюрер СС Поль издал приказ о том, чтобы человеческие волосы, срезанные в концлагерях, «были использованы надлежащим образом»: «Из срезанных и вычесанных женских волос изготовляются мягкие тапочки для экипажей подводных лодок и стельки для обуви служащих железных дорог рейха». Что касается мужских волос, они могут использоваться лишь в том случае, если достигают длины 20 миллиметров. Циркуляр заканчивался изумительной в административном плане фразой: «Донесения о количестве собранных волос, отдельно по мужским и женским, должны подаваться на 5-е число каждого месяца начиная с 5 сентября 1942 года».

Населением этого ада были работники гестапо, и они поддерживали численность этого населения на должном уровне. Решение об интернировании в концлагерь зависело исключительно от служб гестапо. Только два человека были уполномочены подписывать приказ об интернировании: шеф РСХА Гейдрих (позднее его преемник Кальтенбруннер), а в его отсутствие шеф гестапо Мюллер.

Когда в лагерях не хватало рабочей силы, ее пополнением занималось гестапо. Так, циркуляр Мюллера от 17 декабря 1942 года предписывал направить в концлагеря 35 тысяч трудоспособных заключенных до конца января 1943 года.

Внутри лагеря гестапо было представлено службой, которая называлась политической секцией. Она была объектом ужаса для пленных и источником стычек с руководством лагеря. Лагерем управляла и руководила комендатура, которая, завидуя привилегиям гестапо, не терпела его вмешательства во внутренние дела лагеря.

По прибытии в лагерь каждый новый пленный подвергался длительному допросу и должен был ответить на множество вопросов о своем прошлом. В дело, которое хранилось в архивах политической секции, открытое на его имя, подшивались документы о причинах его ареста, акты гражданского состояния и т. д. Ее сотрудник вел картотеку, где можно было в любое время получить необходимые сведения о каждом узнике.

Политическая секция могла в любой момент вызвать на допрос любого узника. Эти вызовы являлись навязчивой идеей и кошмаром каждого заключенного. Политическая секция была окружена ореолом священного ужаса. После вызова в нее заключенные бесследно исчезали. Там люди всегда подвергались насилию, и Когон рассказывает о случае, когда австрийский лейтенант Гекенаст умер в Бухенвальде от сердечного приступа, вызванного смятением, в котором он пребывал после того, как его по громкоговорителю вызвали в политическую секцию.

Гестапо устроило внутренний шпионаж среди заключенных. Вербовка стукачей была невероятно сложной, так как подозрение в доносительстве было равносильно смертному приговору.

Узники, на которых поступали особенно серьезные сигналы, допрашивались в бункере лагеря. Приводимых в бункер узников с самого начала раздевали догола и подвергали неописуемым пыткам. После допросов их почти всегда убивали.

Политическая секция получала также указания от центральной службы гестапо и следила за их выполнением внутри лагеря. Через них передавались смертные приговоры узникам, находившимся в лагере иногда в течение многих месяцев. Приказы о казнях периодически поступали из Берлина, причем никто не знал, почему какой-то заключенный, находящийся в лагере пятнадцать или восемнадцать месяцев, вдруг приговаривался к казни. Еще за восемь дней до освобождения лагеря в Бухенвальде центральная служба гестапо продолжала невозмутимо сообщать о смертных приговорах. Например, английский офицер Перкинс был казнен 5 апреля 1945 года.

Когда волею случая кто-то из немецких заключенных вдруг освобождался из лагеря, он был обязан назначенного числа явиться в гестапо города, указанного ему для проживания. До выхода из лагеря освобожденный должен был зайти в политическую секцию и подписать заявление, в котором клятвенно обязывался не открывать того, что видел в лагере, и не рассказывать об условиях жизни заключенных. После 1940 года освобождения вообще практически прекратились.

В лагере Бухенвальд советские пленные сразу по прибытии направлялись политической секцией на «специальную обработку», то есть на смерть. В первую очередь шли на казнь комиссары, затем офицеры, комсомольские руководители и члены коммунистической партии. Стукачи, набранные из числа интернированных русских белогвардейцев, размещались во все лагеря, куда попадали советские пленные, для выявления тех, кто имел звание офицера или был политработником.

Гиммлер очень гордился своим творением. В статье, опубликованной под названием «Природа и функции СС и полиции», он писал, рассказывая об узниках концлагерей, что «это отъявленные преступники и отбросы общества… Там мы найдем гидроцефалов, косоглазых, всяческих уродов, полуевреев и несчетное количество отпрысков низших рас. Кого там только нет… В целом воспитание сводится к насаждению дисциплины, а не к идеологическому образованию, каков бы ни был его характер, поскольку большинство заключенных имеют рабские души. Очень мало среди них людей, обладающих настоящим характером… Воспитание осуществляется, таким образом, через порядок. А порядок прежде всего требует, чтобы люди жили в чистых бараках. Только мы, немцы, можем это осуществить; никакая другая нация не могла бы оказаться столь гуманной».

Были организованы многочисленные посещения лагерей группами эсэсовцев и делегациями вермахта и партии. Один из бывших узников Дахау заметил, что тогда появлялось четкое впечатление, что их заперли в зоопарке. Показ некоторых избранных «пансионеров» лагеря посетителям был рассчитан на то, чтобы их позабавить, и проводился в почти неизменном порядке. Первым показывали уголовника, выбранного из числа убийц или представляемого таковым. Затем шел бывший бургомистр Вены доктор Шмитц, далее выпускали высшего офицера чешской армии, за которым следовали гомосексуалист и цыган. Католический епископ и профессор университета замыкали процессию. Посетители хохотали, восхищенные таким юмором. Такое тесное соседство ученых, людей высоких моральных принципов, видных гражданских и церковных деятелей, возглавляемых закоренелыми преступниками, назначенными капо и имеющими право на жизнь и смерть своих подопечных, было результатом заботливо выношенного плана, цель которого состояла в последовательной дегуманизации человека, в уничтожении противника.

Над этим со знанием дела организованном способе уничтожения витал миф о нацизме, неприкосновенная догма о превосходстве германской крови. В приказе Гиммлера от 11 августа 1942 года, обращенном к комендантам лагерей, было указано, например, что телесные наказания заключенных-немцев могут производиться руками других заключенных, но только немецкой национальности. Большое утешение для человека, которому, может быть, суждено погибнуть под этими побоями!

И такие безумные правила контролировались сотрудниками гестапо. Их бдительность распространялась также и на неправомочные действия административных властей лагерей, о поведении которых гестаповцы периодически направляли донесения Мюллеру, а последний пересылал их Гейдриху для передачи Гиммлеру. Невозможно даже представить бездну изумления, когда становится известно о том, что некоторые чиновники концлагеря Маутхаузен были наказаны за административные «упущения». Главный врач лагеря, например, приказал убить двух молодых голландских евреев из только что прибывшей партии заключенных, чтобы изготовить из их черепов «оригинальное пресс-папье» для украшения своего кабинета. У них были красивые зубы, у этих евреев.

Замкнутый, удушающий мир нацизма обладал своей неумолимой логикой. Эта логика непонятна, так как нам чужды ее критерии, но массовые убийства на промышленной основе, которые кажутся нам неслыханными преступлениями, были для эсэсовцев нормальным делом, поскольку являлись лишь выполнением приказа. Тогда как административная ошибка, которая нам показалась бы ничтожной, рассматривалась ими как проступок, нарушающий принципы партии, за пределами которых не было ни истины, ни спасения.

Эти убийства, которые до сих пор поражают наше воображение и которые будут волновать совесть людей на протяжении столетий, — эти убийства ни один нацист не считал преступлением. Разве можно обвинять в убийстве пунктуального работника бойни, который забивает быка или перерезает горло барану? Для настоящего наци было очевидно, что представители «низших рас» или «враги родины», эти «отбросы человечества» заслуживали жалости не более, чем бык или баран; их уничтожение было благим делом.

Узники гестапо, если их почему-либо не отправляли в германские лагеря, редко выходили на свободу, даже если против них не было выдвинуто никакого серьезного обвинения. Наоборот, когда во время следствия возникали серьезные подозрения или у обвиняемого вырывали признания пытками, случалось, что дело «виновного» передавалось в немецкий военный трибунал. В Париже этот трибунал заседал в доме номер 11 по улице Буасси-д’Англар.

Суд был независим, и гестапо не могло оказывать на него никакого давления, но после вынесения приговора подсудимый, независимо от того, был ли он осужден или оправдан, снова попадал в руки гестапо, которое могло творить с ним что угодно. Заключенные, находившиеся во время следствия в тюрьмах Френ, Ла-Санте или Шерш-Миди, попадали затем в форт Роменвиль после суда или по прямому указанию гестапо, которое не считало почему-либо нужным передать их дело в суд.

Лагерь Роменвиль, расположенный на территории форта, принадлежал сначала вермахту, а затем, с июня 1943 года, организации СС.[23] Он предназначался для различных категорий заключенных и служил чем-то вроде постоянного «резерва» для отбора заложников. Каждый раз, когда решался вопрос о проведении репрессивных расстрелов заложников, их подбирали в этом лагере.

Принцип расстрела ни в чем не повинных людей в качестве отмщения за очередное покушение, чаще всего произошедшее тогда, когда они уже в течение долгих дней были в концлагере, применялся вполне продуманно для нагнетания страха. Такая примитивная концепция власти и человеческих отношений настолько глубоко пронизала весь мир нацизма, что не позволяла его руководителям даже вообразить другие методы управления.

Узники Роменвиля в разное время делились на четыре или пять категорий. К первой относились «привилегированные» узники, которых можно было бы назвать административными заключенными. Среди них было сравнительно мало мужчин, лишь некоторые в возрасте старше пятидесяти лет, и большинство из них составляли лица с определенным общественным положением, арестованные в порядке мер безопасности, поскольку было известно (зачастую по доносам) об их неприязненном отношении к нацизму. Против них обычно не выдвигалось серьезных обвинений. Там было много библиотекарей, секретарей-машинисток, медиков, поваров. Они имели право получать посылки и отправлять одно письмо в неделю.

Из этой категории, по-видимому, не брали заложников. Однако узники этой группы после более или менее длительного пребывания в Роменвиле отправлялись в ссылку.

Вторая категория включала уголовников, арестованных немцами за преступления, наносящие ущерб оккупационным властям. Там можно было встретить также германских агентов, подручных гестапо, которые пользовались служебным положением, чтобы обмануть или обокрасть своих хозяев. Некоторые из них после освобождения были арестованы французским правосудием, осуждены и наказаны. Эта часть заключенных почти не подвергалась высылке. Их режим в целом приравнивался к режиму первой категории.

К этой категории также причислялись дети моложе пятнадцати лет, поскольку в Роменвиле, как и в других лагерях, было много заключенных-детей. Одно время там содержался даже семимесячный ребенок.

Третья группа состояла из жен, матерей, дочерей политзаключенных или разыскиваемых участников Сопротивления. Их мужество, их исключительная сила духа служили большой поддержкой для других заключенных. Через них, как правило, проникали в лагерь новости, за что они неоднократно подвергались репрессиям. Немцы содержали их вместе с уголовными преступницами и проститутками, чтобы воздействовать на их моральное состояние. Но они просчитались. Произошло обратное: падшие женщины прониклись в известной мере человеческим достоинством, общаясь с этими стойкими душами. Большинство политических заключенных было депортировано.

Четвертая категория — засекреченные и строго изолированные политические заключенные. Условия их содержания были почти такими же, как и у первых трех категорий: несколько писем, тщательно проверяемых, несколько посылок от общества Красного Креста, ежедневная короткая «прогулка». Но если в пятой категории вдруг недоставало кандидатов в заложники, именно отсюда шло пополнение. Какая-то часть заключенных из этой категории была расстреляна, многие депортированы и только немногие вышли на свободу.

Первые четыре категории заключенных размещались в старых зданиях форта. Раньше в них были казармы, конторы, склады.

А в бывших казематах и подземельях форта находились страдальцы из пятой группы. Им по всякому поводу напоминали, что рано или поздно за ними придут, чтобы выстроить для казни перед взводом эсэсовцев. Их набивали битком в сырые, лишенные света помещения. Спали они на соломенной подстилке, почти никогда не менявшейся. Наглухо закрытые вентиляционные отверстия, импровизированное и слишком маленькое отхожее место, невозможность сменить одежду, почти полное отсутствие воды и условий для соблюдения элементарной гигиены приводили к тому, что в камерах стояла невыносимая вонь. В каземат размером 10 на 8 метров на несколько недель были заперты 56 узников. Теснота была основным правилом. Чесотка и вши доводили заключенных до изнеможения, а из-за постоянной темноты они почти слепли за несколько недель заключения.

Их рацион питания был полуголодным, переписка и посылки строго запрещены. Зимой невыносимые условия усугублялись холодом и сыростью. Некоторые заложники содержались в таких условиях в течение восьми—десяти и даже двенадцати месяцев. Иногда в качестве наказания строптивых узников помещали в зловонный подземный канал, напоминавший клоаку в загородном замке Людовика XIII.

Именно из этой категории набирались заложники, когда немцы прибегали к массовым казням. Большинство из этих заключенных были приговорены германским судом к смертной казни, но были и приговоренные к каторжным работам или тюремному заключению, а также люди, никогда не бывшие под судом и следствием. Но у гестапо были собственные критерии классификации заключенных. Узники, загнанные в казематы, почти все были арестованы как коммунисты или деголлевцы.

Властвовал над этим миром страданий опереточный персонаж, один из чиновников смерти, каких в изобилии порождал нацизм, — капитан Рикенбах. Это был грубый и развязный солдафон, которому должность коменданта лагеря позволила жить во Франции, что он очень ценил и широко использовал для изучения различных вин, которые Франция производит так обильно. Находясь в постоянном подпитии, он мог воспринять попытку к бегству либо со страшным гневом, либо с легкой насмешкой, в зависимости от настроения и количества проглоченных напитков. Рикенбах постоянно размахивал своим пистолетом, паля из него куда попало: то по окнам, то балансируя на откосах у стен крепости, куда его заносило пьянство. За это пристрастие заключенные прозвали его месье Панпан. Часовые побаивались его инспекторских рейдов, сопровождаемых беспрерывной пальбой, и старались не попадаться на его линию прицеливания. Одна из его любимых шуточек состояла в том, что, желая наказать кого-то из заключенных, он приказывал вывести его с завязанными за спиной руками к стене форта. Затем прибывал взвод, выстраивался перед несчастным, брал его на прицел и в течение нескольких минут ждал команды открыть огонь, которая так и не раздавалась. После этого заключенного отводили в каземат… Панпан был куда-то отозван после двух побегов заключенных в июне 1943 года. И хозяином узников стал унтерштурмфюрер СС Трапп, о котором говорили, что он когда-то торговал вином во Франции.

Из категории «казематчиков» набиралась большая часть заложников, которых расстреливали чаще на горе Валерьен. Не все они были арестованы в Парижском районе. Участники любого более или менее важного дела, в каком бы районе Франции оно ни происходило, направлялись в Париж, где центральная служба гестапо проводила их допросы и вела расследование. По этой причине 70 участников Сопротивления, арестованных французскими службами в феврале и марте 1942 года на юго-западе Франции, были доставлены сначала в Париж в распоряжение «специальной бригады Давида» при префектуре полиции города, а затем переданы гестапо, которое потребовало их выдачи и поместило в конце августа 1942 года в Роменвиль, включив в категорию заложников. В ходе расследования семеро из них были освобождены. Один ухитрился из Роменвиля сбежать, а другие были расстреляны или депортированы. Когда освободили лагеря, только четверо из них были живы.

Казни заложников разрешались не гестапо, а военным командованием, но именно гестапо назначало заложников для расстрела. До июня 1942 года расстрел заложников в порядке репрессий производился непосредственно после совершения покушения. В дальнейшем по приказу Гиммлера и Верховного командования казни проводились периодически, а число казненных заложников колебалось в зависимости от числа и характера покушений, совершенных на оккупированной территории. Таким образом, система коллективной ответственности была доведена до крайних пределов. Каждое покушение, совершенное во Франции, становилось объектом трех докладных, составляемых фельдкомендатурой, гестапо и бюро абвера (которое существовало при каждой фельдкомендатуре).

К этим трем следственным докладным присовокуплялся доклад от штаба вермахта, воздушного (люфтваффе) и морского (кригсмарине) флотов в зависимости от того, сооружения или персонал какого рода войск подверглись нападению; еще один доклад составлялся посольством, а третий — ведомством пропаганды, причем в двух последних анализировалось настроение населения.

Все эти доклады позволяли составить определенную картину, по которой решения принимал Кейтель. Он отдавал Штюльпнагелю приказ расстрелять некоторое количество заложников. Приказ передавался Обергу, который обеспечивал его физическое выполнение и ставил в известность о нем остальных. II отдел полиции с улицы Соссэ занимался конкретным осуществлением приказа (перевозкой заключенных, выбором места, установлением даты и времени казни). В Париже взвод для проведения расстрела выделялся полицией порядка, а в провинции — вермахтом или полицейским полком. Подбором групп для расстрела из числа заложников занимался IV отдел гестапо. Набирались они чаще всего из узников Роменвиля, иногда из тюрьмы Френ и из германских тюрем, расположенных в провинции. Случалось, что из пяти десятков расстрелянных заложников лишь один был ранее приговорен германским трибуналом к смерти. Напротив, довольно значительное число приговоренных к смертной казни были не казнены, а только депортированы.

Заложников набирали из категории «казематных» узников; затем, если их не хватало, выбирали из четвертой категории; заключенные только этих-двух категорий по немецкой классификации считались «лицами, задержанными в порядке репрессий для дальнейшего наказания».

1 октября 1943 года, например, поступил приказ расстрелять 50 заложников. Но с 15 июля того же года в Германию отправилось несколько эшелонов заключенных, и в Роменвиле в каземате номер 22 осталось только 40 заключенных. Тогда решили взять, не выбирая, любых 10 узников из четвертой категории, чтобы достичь желаемого числа.

Аналогичным образом, когда в сентябре 1942 года был произведен взрыв в парижском кинотеатре «Рекс», реквизированном для немецких солдат, пришел приказ расстрелять 125 заложников. Однако 11 августа уже было расстреляно 88 человек (Верховное командование сообщило о расстреле 93 человек, но в конечном счете было расстреляно всего 88), и «резерв» Роменвиля еще не был пополнен. Смогли набрать только 46 человек; они были расстреляны на горе Валерьен. Тогда приказ расстрелять 70 человек был передан в Бордо. Вот так французы, арестованные в 660 километрах от Парижа, были убиты за покушение, о котором даже не могли знать.

Массовые казни производились все чаще до самого конца оккупации. Их результат, однако, был полностью противоположен преследуемой цели. Не сковав ужасом население, они возмутили людей, достойных этого имени, и способствовали пополнению рядов Сопротивления. Число заложников, расстрелянных во Франции, достигло в целом по двум зонам 29 660 человек. Их распределение по районам позволяет составить настоящую картину Сопротивления. Если в Париже было расстреляно 11 тысяч заложников, то два района, которые примыкали к нему, были «столицами» французского Сопротивления: Лион с 3674 расстрелянными заложниками и Лимож с 2863.

На страны Восточной Европы нацистское зверство обрушилось, не сдерживаемое никакими препятствиями. В Польше, в Прибалтийских республиках, на временно захваченной территории СССР нацисты приступили к такому систематическому уничтожению людей, которое превосходит всякое воображение. Если на западе Европы они перемежали террор с призывами к сотрудничеству, то Восточную Европу собирались превратить в территорию для колонизации и резервацию для рабов.

27 июля 1941 года по указанию Гитлера Кейтель подписал директиву, которая возлагала на Гиммлера обязанности по поддержанию порядка на оккупированной территории СССР с правом принимать по своему выбору и под свою ответственность любые меры с целью выполнения приказов фюрера, применяя «не законные процедуры судопроизводства», а «меры террора как единственно эффективные».

Эти меры террора осуществлялись оперативными группами (эйнзацгруппами), подчинявшимися Гиммлеру и составленными из эсэсовцев, агентов нацистской полицейской службы, СД и гестапо. Оперативные группы создавались не для кампании против Советского Союза. Они были созданы Шелленбергом по приказу Гейдриха в 1938 году перед началом операций в Чехословакии с целью подавления всякого сопротивления со стороны гражданского населения и «политической чистки» страхом.

Тот же Гейдрих в 1941 году разработал большинство директив по тотальному уничтожению населения. В директивах часто встречались любимые Гейдрихом эвфемизмы, который старался избегать слова «уничтожение» и писал вместо него «фильтрование», «меры по оздоровлению», «очистка», «специальные меры», «специальный режим» и очень редко «ликвидация» и «казнь».

Оперативные группы создавались в соответствии с соглашением между Главным имперским управлением безопасности и Верховным командованием.

В середине мая 1941 года Гейдрих поручил шефу гестапо Мюллеру обсудить с военными соглашение о деятельности эйнзацгрупп в тылу войск, которые будут сражаться на Восточном фронте. Мюллер, со своей прямолинейностью и узостью мышления, полностью восстановил против себя своего собеседника генерала Вагнера. Тогда Гейдрих поручил эту деликатную миссию (ему нужно было получить картбланш на Востоке) «дипломату» и будущему шефу внешней службы СД Шелленбергу, и тому удалось заставить военных «проглотить пилюлю». Указания Гейдриха были жесткими: необходимо добиться, чтобы армия не только терпела присутствие оперативных групп в своем тылу, но и «вменила в обязанность своим ответственным службам оказывать полную поддержку всем мероприятиям этих групп, политической полиции и службе безопасности». Шелленбергу удалось успешно выполнить поручение, и в конце мая Гейдрих подписал соглашение. Он получил свободу действий на Востоке.

Армии предписывалось оказывать помощь оперативным группам, снабжать их горючим и продуктами питания, предоставлять в их распоряжение средства связи.

Было создано четыре эйнзацгруппы, между которыми по географическому признаку разделили фронт.[24] Во главе их были поставлены испытанные нацисты, давно уже забывшие, что такое угрызения совести, ставшей излюбленным объектом нападок Гиммлера.

Состав групп был тщательно продуман. На тысячу человек приходилось примерно 350 эсэсовцев, 150 шоферов и механиков, 100 членов гестапо, 80 сотрудников вспомогательной полиции (набиравшихся обычно на месте), 130 сотрудников полиции порядка, 40–50 работников уголовной полиции и 30–35 сотрудников СД. Остаток включал в себя переводчиков, радистов, телеграфистов, управленческих работников и женский персонал, так как эти подразделения убийц включали в себя и женщин (от 10 до 15 на группу). Руководящий персонал состоял, естественно, из гестаповцев и небольшого количества сотрудников СД и уголовной полиции.

Эйнзацкоманды были полностью сформированы к концу июня 1941 года, и уже в начале июля они начали свои первые действия. Их круг обязанностей первостепенной задачей возводил «ликвидацию» евреев и комиссаров. Соответствующие приказы были доведены до командиров частей на совещании в Преце, которое провел 19 июня Штрекенбах, специально приехавший из Берлина. Во исполнение этого приказа еврейская часть населения, включая и детей, подлежала полному уничтожению. В Риге, например, было казнено 35 тысяч человек, а обергруппенфюрер СС Бах-Зелевский с гордостью писал 31 октября 1941 года: «В Эстонии больше нет евреев».

Очень характерной была манера, с помощью которой проводились операции против «партизанских банд». Чтобы получить представление о них, достаточно привести отчет об операции «Коттбус», проведенной под командованием генерала СС фон Готберга:

убито подозреваемых в принадлежности к партизанским бандам — 5000;

Менее 500 винтовок на 9500 убитых объясняют, почему у немцев было только 59 убитых: эсэсовцы отнесли к «партизанам» всех русских крестьян, встретившихся им по дороге. Германский генеральный комиссар по Белоруссии сообщил в своем докладе об операции «Коттбус», что ее «моральное воздействие на мирное население было просто ужасным из-за большого количества расстрелянных женщин и детей».

Эти убийства сопровождались систематичным грабежом. Собирались любые предметы, годные к использованию: обувь, изделия из кожи, одежда, драгоценности, золото, ценные вещи. С пальцев женщин безжалостно срывались кольца; евреев заставляли раздеваться, перед расстрелом их одежда собиралась, и их обнаженными ставили на край противотанкового рва, приспособленного под могилу.

Олендорф рассказывал, что уничтожение евреев всегда начиналось (если на то было время) с того, что их заставляли являться в полицию, чтобы зарегистрироваться. Во время сборов на казнь все их пригодное к использованию имущество изымали и передавали в РСХА для пересылки в министерство финансов рейха. Нацисты использовали убийства как официальные методы финансирования государства.

Облавы на евреев и их казни были описаны многочисленными свидетелями. Наверное, одним из самых точных стал рассказ немецкого инженера Германа Грабе, директора украинского филиала одной из германских строительных фирм в Здолбунове. Разъезжая по строительным объектам своего предприятия, он оказался в Ровно, когда в ночь на 13 июля 1942 года было уничтожено 5 тысяч жителей гетто этого города. 100 человек из этих несчастных работали в его фирме, и Грабе попытался спасти их, сославшись на нехватку рабочей силы. Бегая от одного начальника к другому и взывая к властям, он на протяжении всей ночи наблюдал за перипетиями этой трагедии, типичной для стран Восточной Европы. Он дал об этом потрясающие показания в Нюрнберге.

13 июля около десяти часов вечера украинские полицаи, возглавляемые эсэсовцами, окружили ровенское гетто, устанавливая вокруг него мощные прожекторы. Полицаи и эсэсовцы небольшими группами врывались в дома, ударами прикладов выбивали двери, а если двери не поддавались, бросали внутрь гранаты. Эсэсовцы кнутами выгоняли жителей из домов, подчас полуодетых, не успевших забрать с собой детей. «Женщины звали своих детей, а дети кричали, потеряв родителей. Все это не мешало эсэсовцам продолжать свое дело и гнать несчастных бегом в сторону ждавшего их товарного поезда. Все вагоны поезда были набиты битком. Крики и плач женщин и детей неслись отовсюду под аккомпанемент выстрелов и щелканье кнутов. Всю ночь избитые и перепуганные жители гетто метались по ярко освещенным улицам: женщины обнимали мертвых детей, дети тащили за руки или ноги тела убитых родителей… Я видел десятки мужских, женских и детских трупов вдоль дорог. Двери домов были распахнуты, окна выбиты и повсюду валялись одежда, обувь, распотрошенные сумки, чемоданы и другой жалкий скарб. В одном из домов я увидел полуголого ребенка с раздробленной головой, которому, пожалуй, не было и года; стена и пол вокруг него были испятнаны кровью. Я видел, как эсэсовский комендант штурмбаннфюрер Пютц надзирал за колонной из 80 или 100 евреев, движущейся на четвереньках. В руках у него был тяжелый кнут для собак».

Затравленных людей загоняли, словно животных, в тесные товарные вагоны, чтобы перевезти их к месту казни, которое располагалось обычно в пустынной, заброшенной местности в нескольких километрах от жилья. Там были заранее вырыты длинные рвы. Обреченных на смерть людей располагали в отдалении и подводили группами по 20, 50 или 100 человек. Их заставляли раздеться, потом выстраивали вдоль рва (или загоняли в него), где уже лежали груды мертвых тел. А вокруг стояли эсэсовцы с автоматами и хлыстами в руках. Несколько эсэсовцев, а иногда всего один, расстреливали людей, как на конвейере, выстрелами в голову. Когда ров заполнялся трупами, его засыпали землей.

Иногда людей заставляли ложиться на только что расстрелянные тела и в такой позе убивали их. Так были истреблены сотни тысяч советских людей. В октябре 1942 года последние 16 тысяч евреев минского гетто были казнены за один день. В Киеве за время войны было убито 195 тысяч человек.

В Минске произошел инцидент, который способствовал одному из самых ужасных изобретений нацистов. В конце августа 1942 года Гиммлер в ходе инспекционной поездки остановился в городе и пожелал присутствовать на очередной казни заключенных. Войска, выполнявшие эту работу, не считали нужным принимать особые меры предосторожности; часто случалось, что тяжело раненного узника закапывали вместе с убитыми без лишних формальностей. Именно это произошло на казни в Минске. Однако, когда Гиммлер, по приказу которого и производились эти массовые убийства, увидел, как падают несчастные, включая женщин, как они продолжают шевелиться и слабо стонать, он утратил вдруг свою знаменитую бесстрастность и упал в обморок словно чувствительный «интеллигент».

Пораженный минским спектаклем, Гиммлер вернулся в Берлин и отдал приказ о том, чтобы в дальнейшем женщины и дети не подвергались «моральным пыткам» расстрелов. За выполнение этого приказа взялся в Берлине один эсэсовский инженер. В голове этого нацистского технократа, унтерштурмфюрера СС доктора Беккера и родилась чудовищная машина, названная впоследствии «грузовик 3».

Олендорф рассказывал о том, что «сущность этих фургонов снаружи разгадать было невозможно. Они походили на обыкновенные крытые грузовики, но были сконструированы таким образом, что при запуске мотора выхлопные газы шли в кузов машины, приводя к смерти сидящих там людей за десять—пятнадцать минут. Намеченные для казни жертвы погружались в грузовики, и их везли к месту захоронения, используемому для массовых казней. Того времени, которое занимала дорога, вполне хватало для убийства пассажиров. В фургоне помещалось от 15 до 25 человек в зависимости от размера грузовика. Туда сажали женщин и детей, говоря им, что их перевозят в другое место. Двери закрывались, и герметичный кузов грузовика превращался в газовую камеру на колесах».

Как только Беккер закончил разработку машины, оберштурмбаннфюреру Рауфу, ответственному за автомобильный транспорт в Главном имперском управлении безопасности, и его заместителю Цвабелю было поручено организовать ее производство. Заказ получил автомобильный завод «Заурер». Машина получила название «грузовик „З“»; «З» — первая буква названия завода и слова «зондер» (специальный). В эйнзацгруппах эти машины появились весной 1942 года. Инженер Беккер стал ответственным за эксплуатацию грузовиков, а их техническое обслуживание было поручено сектору автотранспорта во главе с Рауфом.

Вопреки тому, на что надеялись Беккер и Гиммлер, использование «грузовика З» не разрешило проблемы казней. Люди быстро догадались о том, что происходит, когда садишься в такой грузовик, и окрестили их «душегубками». Пришлось прибегнуть к хитростям. «Я дал приказ, — пишет Беккер, — маскировать грузовики группы „Д“ под обычные фургоны и для этого оборудовать в маленьких грузовиках по одному окну с каждой стороны, а в больших — по два, похожие на те, которые можно увидеть в бедных деревенских домах». Но он вынужден был все же признать: «По моему мнению, их невозможно замаскировать и держать в секрете длительное время». К тому же случались неполадки в работе машины, о которых Беккер рассказывает чисто техническим языком: «Отравление газом происходит не всегда так, как следует. Чтобы побыстрее разделаться, шоферы открывают клапан на всю катушку. Вследствие этого осужденные гибнут от удушья, а не засыпают, умирая во сне, как предусматривалось конструкцией. Когда же после моих указаний была обеспечена правильная установка затвора, смерть наступала быстрее, и осужденные спокойно засыпали. Сведенные конвульсией лица и экскременты — два симптома неправильных действий водителей — более не возобновляются».

Можете себе представить шофера-эсэсовца за рулем одного из таких грузовиков, который трясется на ужасных дорогах Украины, разбитых тяжелой техникой вермахта, везя за спиной заключенных в эту железную, тщательно закупоренную тюрьму 25 женщин и детей. И подбрасывает на каждой выбоине, и они умирают от удушья в последнем путешествии, в конце которого их ждет ров, наполовину заполненный агонизирующими телами.

Вскоре шоферы и члены команды охранников и палачей начали жаловаться на сильные головные боли. Они считали, что на них тоже приходится значительная часть газа, когда они открывают двери грузовиков. Картина, открывающаяся им внутри фургона, была, конечно, ужасна, но жаловались они более всего на «грязный» характер работы. Им приходилось вытаскивать беспорядочно сплетенные, испачканные нечистотами тела; именно это казалось им недопустимым.

Тем не менее «душегубки» работали много месяцев, они были использованы также в Польше и Чехословакии. Браунфиш, шеф гестапо города Лодзь, упомянул, например, что зондеркоманда «Кулмхоф», работавшая в Хелмно, уничтожила при помощи таких машин 340 тысяч евреев.

Использование этого оборудования всегда держалось в строжайшем секрете; даже от членов оперативных команд скрывали действительный размах деятельности их частей, в особенности использование «душегубок». В Минске один шофер, рассказавший о такой машине, был осужден трибуналом СС к высшей мере наказания и казнен. Однако подробности этого кошмарного предприятия все-таки обнаружили в германских архивах и о существовании и функционировании «грузовиков З» поведали на процессе в Нюрнберге.

В конце концов от использования этих машин отказались вследствие умножившихся инцидентов и возобновили старые способы казни через повешение или расстрел.

Точно оценить деятельность эйнзацгрупп так и не удалось. В Нюрнберге Олендорф заявил, что за время, когда он командовал оперативной группой «Д», ею было уничтожено около 90 тысяч человек. Оперативные команды, действовавшие в Прибалтийских республиках, лишь за три месяца уничтожили там более 135 тысяч евреев.

Предположительно установили количество жертв четырех оперативных групп за время их действия только на территории СССР: около 750 тысяч человек.

Эти преступления были совершены во исполнение приказов Гитлера, отнесенных в генеральной директиве к плану «Барбаросса»[25] и затем продублированной Кейтелем, который 16 декабря 1942 года сухо излагал: «Таким образом, не только оправданно, но и является прямой обязанностью войск использование всех без исключения средств борьбы, даже против женщин и детей, лишь бы это приносило успех. Любые соображения противоположного характера, какова бы ни была их природа, являются преступлением против германского народа».

Большинство военных старались равняться на Кейтеля. Например, Кессельринг писал в приказе по войскам, действовавшим в Италии, 17 июля 1944 года: «Я буду защищать каждого командира, который отбросит нашу обычную сдержанность в строгости при выборе мер, направленных против партизан. Здесь по-прежнему применим добрый старый принцип: „лучше ошибиться в выборе методов наказания, нежели проявить бездействие или нерадивость“».

На Востоке оперативным группам в выполнении их задач помогали 30 полицейских полков, укомплектованных эсэсовцами из частей «Мертвая голова», которые привыкли действовать в том же стиле. В Керчи мальчик шести лет был расстрелян за то, что распевал на улице советскую песню. Другой мальчик, девяти лет от роду, был повешен в парке имени Сакко и Ванцетти за то, что осмелился собирать абрикосы. В течение нескольких недель эсэсовцы не позволяли его снять.

Нацистские зверства охватили все оккупированные районы СССР. Они не обошли стороной и другие народы Восточной и Центральной Европы. Наиболее серьезно пострадали Польша и Чехословакия. 23 мая 1939 года на одном из совещаний в имперской канцелярии Гитлер заявил присутствовавшим там Герингу, Редеру и Кейтелю: «Если разразится конфликт с Западом, нам будет очень выгодно располагать на Востоке обширными территориями. Мы можем рассчитывать на богатые урожаи, пусть и менее обильные в военное время. Население германских территорий будет освобождено от военной службы и полностью посвятит себя работе».

16 марта 1938 года декретом Гитлера был создан протекторат Богемии и Моравии, где определялось, что эта новая территория «будет принадлежать отныне германскому рейху» в виде автономного «губернаторства», то есть марионеточной единицы, полностью подчиненной нацистам. Другим декретом, от 18 марта, протектором Богемии и Моравии был назначен фон Нейрат.

В правительстве рейха Нейрат имел особое положение. Назначенный министром иностранных дел после захвата нацистами власти, он был одним из тех министров-консерваторов, выдвинутых Гинденбургом, чтобы «ограничивать деятельность» фюрера. В начале 1938 года он выразил несогласие с внешней политикой Гитлера и 4 февраля 1938 года был заменен на посту министра иностранных дел Риббентропом. Он стал членом совета по обороне империи и рейхсминистром без портфеля. Покинув пост министра иностранных дел, он практически прекратил активную политическую деятельность.

С момента оккупации Чехословакии гестапо разместило там свои службы, распределив их в соответствии с территориальным делением страны. Прифронтовые районы образовали специальный департамент — Судетенланд, а два центральных управления были размещены в Праге и Брно. В 15 чешских городах были образованы оберландраты, при каждом из них создавались местная полиция безопасности и СД, состав которых был примерно таким же, как и состав служб, которые вскоре будут действовать во Франции.

Эти 15 оберландратов подчинялись центральным управлениям в Праге и Брно, которые, в свою очередь, были закреплены за центральными органами Главного имперского управления безопасности. Подбор местного персонала этих органов был облегчен тем, что в протекторате проживало около 400 тысяч «чистокровных немцев», среди которых вербовались агенты. Деятельность этих осведомителей была облегчена поддержкой, которую им оказывало немецкое население.

Та часть Чехословакии, которую немцы превратили в «независимое словацкое государство», создала свою собственную полицию — УСБ, фактически полностью контролируемую гестапо. Все свои мероприятия эта полиция проводила во взаимодействии с немецкими службами Богемии и Моравии. Только после словацкого национального восстания в 1944 году гестапо и СД внедрили туда свои сети.

Шеф гестапо в Праге Бёме, действуя обычными методами, между 15 и 23 мая 1939 года арестовал в Праге и Брно 4639 человек, в основном членов подпольной коммунистической партии. 1 сентября 1939 года 8 тысяч известных чешских деятелей, список которых был заранее составлен, по его приказу были арестованы и отправлены в концлагерь, где они в дальнейшем почти все погибли.

В 1940 году Карл Франк, государственный секретарь, работавший под началом у Нейрата, выступая с речью перед руководителями Движения за национальное единство, заявил, что, если влиятельные чешские политические деятели откажутся подписать декларацию о лояльности по отношению к рейху, 2 тысячи заложников будут расстреляны.

Однако меры, принятые Нейратом, Гитлер счел недостаточно действенными и поэтому решил назначить к нему энергичного вице-протектора. Гейдрих сразу увидел, какую выгоду можно извлечь из такого поста. При поддержке Бормана он быстро оказался в рядах кандидатов на должность. Гиммлеру этот маневр не очень понравился, так как Гейдрих становился для него все более опасным соперником, а новое назначение усиливало его влияние. Однако он не смог этому воспрепятствовать.

Вильгельм Хётл утверждал, что Гейдриху удалось добиться от Гитлера обещания назначить его на пост министра внутренних дел, тот самый пост, которого домогался и в скором времени получил Гиммлер. Этот факт, однако, не подтверждается официальным документом. Но очевидно, что Гейдрих надеялся получить все возможные выгоды, которые предоставляло новое назначение.

23 сентября 1941 года Гитлер вызвал Нейрата в Берлин. В очень жестких выражениях он упрекнул его в недостатке твердости и сообщил о назначении Гейдриха его заместителем с самыми широкими полномочиями. Нейрат не согласился с таким решением и подал в отставку. Гитлер, по своей привычке, ее не принял, но уже 27 сентября Нейрат был отправлен в отпуск. И пребывал в этом отпуске до 25 августа 1943 года, когда был заменен Фриком.

29 сентября Гейдрих переехал и обосновался в Праге. Всего лишь вице-протектор по должности, он фактически сосредоточил в своих руках всю полноту власти. Непосредственно с Берлином он был связан ежедневными авиапочтовыми отправлениями и особой секретной телетайпной линией, кроме телефонных линий и радиосвязи через особую сеть Главного имперского управления безопасности. Два специальных самолета были постоянно готовы к вылету, предоставляя ему возможность при срочной необходимости за два часа оказаться в Берлине.

На новое место работы Гейдрих привез и своих людей. Он отказался использовать персонал Нейрата и подобрал из управления безопасности пользующуюся его доверием команду, включавшую даже стенографисток-машинисток. Он даже хотел взять с собой Шелленберга, но тот, не очень веря в счастливую звезду своего шефа, осторожно отклонил сделанное ему предложение.

Обосновавшись в Праге, Гейдрих тут же усилил репрессии, приказав производить массовые экзекуции при малейших проявлениях сопротивления.

14 октября 1941 года руководитель частей СС в Богемии и Моравии писал в своем докладе на имя Гиммлера: «Все батальоны войск СС будут поочередно перебрасываться в протекторат Богемии и Моравии, чтобы производить здесь расстрелы и контролировать казни через повешение. К настоящему моменту насчитывается: в Праге — 99 расстрелянных и 21 повешенный; в Брно — 54 расстрелянных и 17 повешенных, то есть всего 191 казненный, из которых 16 — евреи».

В следующем месяце политика репрессий еще более ужесточилась. 17 ноября студенты Праги организовали антифашистскую демонстрацию. В тот же день четыре сотни ее участников были арестованы. Два дня спустя 9 студентов — руководителей различных молодежных ассоциаций были казнены без суда и следствия, а 1200 студентов были отправлены в лагерь Заксенхаузен.

9 марта 1942 года Гейдрих добился для гестапо права прибегать к «превентивному заключению» на территории протектората.

В то же время он умножил призывы к германско-чешскому сотрудничеству, проводя политику, почти аналогичную той, которая проводилась во Франции, чередуя обещания с жестокими наказаниями, причем этот подход он образно назвал «политикой кнута и сахара».

Для «сахарных» методов Гейдрих привез с собой из Берлина «технического советника», обязанного искать демагогические средства, способные приобщить чешских трудящихся к прелестям нацизма и заставить их работать для германской военной экономики. Человек этот носил чужое имя, но очень многие могли бы узнать в нем Торглера, депутата-коммуниста, который сыграл жалкую роль на процессе «поджигателей» рейхстага. Несколько лет назад Гейдрих извлек его из концлагеря и использовал для своих грязных дел.

Но чехи отказывались от немецкого «сахара», и кнуту приходилось играть все более важную роль.

При взгляде из Берлина усилия Гейдриха и полученные им результаты производили сильное впечатление, и престиж его заметно рос. История с «кнутом и сахаром» рассматривалась как шедевр активной дипломатии и образец, который следовало освоить в подходе к «недисциплинированным народам», об уничтожении которых уже не могло быть речи. Ведь их производственный потенциал и рабочие руки стали слишком ценным фактором, поскольку борьба на Востоке становилась все более ожесточенной.

К весне 1942 года Гейдрих достиг вершины своего могущества и начал непосредственно угрожать двум «серым кардиналам» режима: Гиммлеру, полностью выйдя из подчинения ему, и Борману, который после бегства Гесса в Англию стал тенью Гитлера. Продолжая осуществлять общее руководство Главным имперским управлением безопасности, Гейдрих готовился к захвату поста министра внутренних дел. Гиммлер и Борман объединились, чтобы перекрыть дорогу этому опасному конкуренту, когда непредвиденное событие разом разрешило все проблемы.

30 мая 1942 года германское бюро информации опубликовало в Берлине следующий бюллетень: «27 мая в Праге неизвестными лицами совершено покушение на имперского заместителя протектора Богемии и Моравии, обергруппенфюрера СС Рейнхарда Гейдриха. Обергруппенфюрер СС Гейдрих был ранен, но жизнь его вне опасности. За выдачу участников покушения устанавливается премия в размере 10 миллионов крон».

Публикация этого лаконичного сообщения породила в воображении посвященных тысячи предположений. Все перебирали в памяти людей, которых Гейдрих сделал своими смертельными врагами. Кроме Гиммлера и Бормана, заинтересованных в его устранении, были многие другие, способные подготовить такое покушение. Например, Науйокс, организатор провокации в Глейвице, уволенный Гейдрихом и воспылавший к нему великой ненавистью. Все же большинство приписывало организацию этой операции Гиммлеру. Однако все объяснялось гораздо проще. Если враги Гейдриха внутри Германии приветствовали бы его исчезновение, чешские силы Сопротивления желали этого куда сильнее. Они-то и разрешили конфликт между Гейдрихом и Гиммлером.

Рано утром 27 мая после поездки в Париж и короткой остановки в Берлине Гейдрих ехал в направлении Градчан, старого императорского замка в Праге, где он расположил свою резиденцию. В открытом «мерседесе» Гейдрих, как обычно, сидел рядом с шофером, который был мало знаком протектору, поскольку срочно заменил его неожиданно заболевшего постоянного водителя, ветерана нацистской партии. При въезде в Прагу, где дорога делала крутой поворот, шофер вынужден был притормозить. В это время два человека, одетые в синие комбинезоны, с рабочими сумками в руках остановились, сойдя с велосипедов, примерно в 20 метрах друг от друга. Машина Гейдриха была легко узнаваема. На ее крыльях всегда были укреплены два флажка — флажок СС и флажок имперского управления. Когда Гейдрих находился в Праге, он почти каждое утро в один и тот же час следовал этой дорогой.

Двое «рабочих» были на самом деле членами свободной чехословацкой армии, сформированной из добровольцев в Англии. Это были Ян Кубис и Йосеф Габек, недавно заброшенные с парашютами в Чехословакию.

В момент, когда машина замедлила ход перед поворотом, первый рабочий бросился навстречу, вытаскивая револьвер, и открыл огонь по шоферу и его пассажиру. Потерявший голову неопытный водитель не догадался нажать на акселератор (что, без сомнения, сделал бы постоянный шофер Гейдриха), и машина еще больше затормозила. В этот момент второй рабочий достал из сумки черный металлический шар и катнул его в сторону машины, под которой бомба взорвалась.

Гейдрих, вскочивший на ноги, чтобы открыть встречный огонь, и успевший ранить первого из нападавших, как и шофер, упал навзничь. А двое рабочих спаслись бегством на своих велосипедах, разбросав позади себя несколько дымовых шашек, прикрывших их облаком.

Перевезенный в городской госпиталь Буловки Гейдрих был сразу прооперирован первым хирургом Праги профессором Хохльбаумом.[26] Он был тяжело ранен осколками в грудь и живот. Один из крупных металлических осколков рассек селезенку, и ее пришлось удалить. Раны были наполовину наполнены обрывками тканей, и инфекцию пришлось подавлять большими дозами противостолбнячной и антигангренозной сыворотки. Гейдрих, кажется, уже был на пути к выздоровлению и даже начал понемногу есть, когда 3 июня состояние его здоровья резко ухудшилось.

Гебхардт, друг детства и личный врач Гиммлера, вместе с Зауербухом, еще одним светилом в области медицины рейха, были срочно вызваны в Прагу, но не смогли препятствовать развитию болезни: утром 4 июня Гейдрих скончался.

Смерть Гейдриха стала сигналом к кровавым репрессиям. Более 3 тысяч человек были арестованы, и военные трибуналы Праги и Брно вынесли 1350 смертных приговоров. 27 мая руководители основных отделов Главного имперского управления безопасности Мюллер, Небе и Шелленберг прибыли в Прагу для проведения расследования.

Они смогли восстановить механизм использования бомбы, которая оказалась усовершенствованной гранатой английского производства с дистанционным взрывным устройством, настроенным на определенную дистанцию. Бомба, по всей видимости, была установлена на восемь метров и сработала с большой точностью.

Участники покушения нашли убежище в церкви Сен Шарль-Борроме, где укрывались более 100 участников чешского Сопротивления. Гестапо обнаружило это укрытие, и эсэсовцы, проведя осаду церкви, расстреляли всех, кто там находился, не зная, что среди них были исполнители покушения на Гейдриха.

Расследование зашло в тупик, возможно, потому, что никто не хотел доводить его до конца. Тем не менее покушение послужило поводом для выявления и разгрома сети организаций Сопротивления. В Берлине, например, в ответ на эту акцию были казнены 152 еврея.

Гаулейтер Ширах, губернатор рейха в Вене, охваченный чувством солидарности с коллегой в Праге, написал Борману, предлагая разбомбить в качестве возмездия какой-нибудь из английских городов, имеющий культурное значение, поскольку бомба была английского производства.

Во время гигантской операции, направленной против участников движения Сопротивления и всего населения Чехии, 657 человек были расстреляны на месте. Две деревни, Лидице и Лезаки, заподозрили в том, что в них скрывались участники покушения.

Утром 9 июня подразделения из дивизии СС «Принц Евгений», возглавляемые гауптштурмфюрером СС Максом Ростоком, обложили селение Лидице в 30 километрах от Праги. Население села было согнано в одно место, потом мужчин и юношей старше шестнадцати лет загнали в сараи и хлева, а женщин и детей заперли в школе. Наутро мужчин группами по 10 человек отводили в сад и расстреливали у стены амбара фермы, принадлежавшей мэру Лидице Гораку. К четырем часам 172 мужчины были расстреляны; 19 мужчин из Лидице, работавших в соседних шахтах Кладно и на заготовке дров, были арестованы, отвезены в Прагу и там казнены. 7 женщин последовали по тому же пути. 195 женщин были высланы в лагерь Равенсбрюк. Новорожденные и совсем маленькие дети были отняты у матерей и уничтожены. Другие дети, а их набралось 90 человек, были отправлены в польский концлагерь Гнейзенау. В 1947 году 17 из них, оказавшиеся в немецких семьях, были найдены. Само селение было стерто с лица земли. Дома были сожжены и срыты бульдозерами.

11 июня немецкая газета «Нойе таг» напечатала следующее сообщение: «В ходе розыска убийцы обергруппенфюрера СС выявлено, что население деревни Лидице, близ Кладно, помогало совершившим это преступление и сотрудничало с ними. Факт этот был доказан, хотя жители деревни и отрицают его. Отношение населения к этому преступлению проявляется и в других враждебных рейху акциях. Найдены подпольная литература, склады оружия и боеприпасов, а также радиопередатчик и незаконное хранилище нормируемых продуктов питания. Все мужчины деревни были расстреляны, женщины высланы в концентрационные лагеря, а дети направлены в соответствующие учреждения для перевоспитания. Здания деревни сровняли с землей, а ее название вычеркнуто из истории».

Эта «акция» была проведена по приказу государственного секретаря Карла Германа Франка, получившего после этого прозвище Мясник Лидице. Он использовал предоставленное ему Гитлером право казнить любого человека без суда и следствия.

После смерти Гейдриха казни стали еще более жестокими. Число арестов продолжало расти. Расстрелы проводились теперь в тюрьмах. В тюрьме Панкрац в Праге были убиты 1700 чехов, а в колледже Коумиц в Брно, превращенном в тюрьму, казнили 1300 человек.

До самого конца войны нацисты свирепо расправлялись с чехами, не в силах сломить их сопротивление. Подсчитано, что только через тюрьму в Брно прошли 200 тысяч человек, из них вышли на свободу 50 тысяч, остальные были либо убиты на месте, либо отправлены на уничтожение в концентрационные лагеря.

Всего было заключено в концлагеря 305 тысяч чехов, а вышли из них живыми только 75 тысяч, в их числе 23 тысячи узников, доведенных голодом и побоями до такого состояния, что у них почти не было шансов выжить. До 1943 года сообщения о казнях широко публиковались, затем сведения о них стали почти секретными. Тем не менее расстрелы продолжались, унося примерно по 100 человек в месяц. Когда нацисты вынуждены были оставить Чехословакию, число жертв их репрессий достигло 360 тысяч человек.

Гейдрих умер, и РСХА осталось без хозяина. На торжественных похоронах в Берлине Гиммлер произнес несколько двусмысленных фраз, и те, кто мечтал унаследовать усопшему, услышали замаскированную, но вполне реальную угрозу. Гиммлер решил временно взять на себя руководство РСХА. Наконец он снова мог подчинить себе огромный механизм, который чуть не ускользнул из его рук, и выбрать такого преемника Гейдриха, чтобы на сей раз не увидеть его среди соперников.

В течение нескольких месяцев посмертная маска Гейдриха лежала на видном месте в кабинете Гиммлера. Никто не мог сказать, было это выражением благоговейной памяти об усопшем или напоминанием об окончательной победе над ним. Большинство руководителей Главного имперского управления безопасности склонялись ко второй версии. В один прекрасный день слепок исчез без всяких объяснений.

После бегства Гесса в Англию 10 мая 1941 года Мюллер произвел в его окружении негласную чистку. Были арестованы многие сотрудники, адъютанты, секретари, даже шофер. Побеспокоили даже Гаусгофера, его преподавателя из Мюнхенского университета, ставшего позднее его другом. Так как Гесс интересовался учением антропософских групп Рудольфа Штейнера, в них провели множество арестов, так же как среди прорицателей и астрологов, потому что Гесс перед своим бегством советовался с ними. Гиммлер, сам сильно увлеченный астрологией, не мог воспрепятствовать этим мерам, и Гейдрих с лукавым удовольствием их применил.

Все предполагали, что за смертью Гейдриха последует аналогичная чистка, олнако она оказалась весьма скпомной. Руководители отделов РСХА, встававшие на сторону Гиммлера против Гейдриха, сохранили свои посты. Только некоторые новые ставленники Гейдриха были тихо устранены. Напротив, пострадавшие от злопамятности Гейдриха, как Хётл (их было довольно много), получили новые должности.

Гиммлер взял себе восемь месяцев на то, чтобы подумать и подыскать преемника Гейдриху. Когда же в январе 1943 года его имя стало известно, оно вызвало всеобщее удивление. Новый шеф РСХА был раньше персонажем второстепенным, и его резкое возвышение было абсолютно непредвиденным. Гиммлер сначала предполагал назначить Шелленберга, чья молодость казалась ему достаточной гарантией против возможного соперничества. Но Гитлер отказался одобрить этот выбор как раз в связи с возрастом кандидата, и шефом РСХА, назначенным декретом от 30 января 1943 года, стал старый нацист, австриец, доктор Эрнст Кальтенбруннер.

Он родился 4 октября 1903 года в городке Рид, недалеко от Браунау, и происходил из тех же мест, что и сам Гитлер. Эта общность происхождения сыграла, говорят, решающую роль в согласии Гитлера на назначение Кальтенбруннера на этот важный пост.

Род Кальтенбруннеров был одним из древних в этом районе. Длинная вереница сельских ремесленников, производивших косы, предшествовала деду нового нацистского сановника, первым поднявшимся над своим крестьянским происхождением и ставшим адвокатом. Его отец, Гуго Кальтенбруннер, тоже был адвокатом в городе Рааб (Дьёр), а затем в Линце. Там юный Эрнст учился и получил в 1921 году аттестат зрелости. Затем по примеру отца он выбрал карьеру адвоката, изучал право в университете Граца, вступил в первую группу студентов-национал-социалистов, принимал участие в жестоких сражениях против студентов-католиков и членов христианско-социаль-ной партии. В 1926 году он получил диплом доктора права и в 1928 году поступил стажером в коллегию адвокатов Линца. Последние два года его учебы были ужасными. Родители не могли ему помогать; чтобы продолжить занятия в университете, он вынужден был работать шахтером в ночных сменах. Позднее — с 1926-го по 1928 год — он работал у одного адвоката из Зальцбурга, где хорошо ознакомился с судопроизводством.

В течение этого периода Кальтенбруннер не переставал заниматься политической деятельностью и стал активистом независимого движения «Свободная Австрия», приведшего его к нацизму. В 1932 году он вступил в Австрийскую национал-социалистическую партию и стал ее 179-м членом, а в начале следующего года вступил в организацию СС, через которую началось проникновение боевых организаций нацистов в Австрию. Здесь он получил билет № 13 039 и был зачислен в роту, в которой когда-то служил Адольф Эйхман.

В СС он быстро стал ведущим деятелем и одним из главных пропагандистов партии в Верхней Австрии. Одновременно он организовал бесплатные юридические консультации для членов партии и симпатизирующим ей.

В 1933 году он был назначен руководителем эсэсовской группы «Штандарте-37». В это время его деятельность привлекла внимание австрийской полиции. В январе 1934 года он был арестован и отправлен в концентрационный лагерь Кайзерштейнбрух вместе с несколькими другими австрийскими нацистами. Правительство Дольфуса попыталось тогда бороться против нацистов, используя их методы, но не решаясь доходить до их крайностей. В лагере Кальтенбруннер быстро начал пользоваться большим влиянием среди своих сокамерников, причем способствовали этому скорее его высокий рост и недюжинная физическая сила, нежели его юридические познания. На Пасху он организовал голодовку, которая сначала была всеобщей, но затем по приказу Дольфуса лагерь посетил государственный секретарь Карвински, пообещавший кое-какие улучшения, и голодовка прекратилась во всех бараках, кроме того, где жил Кальтенбруннер. На одиннадцатый день забастовщики, перевезенные к тому времени в госпиталь в Вене, вынуждены были прекратить свою акцию, а через некоторое время их освободили.

В 1934 году Кальтенбруннер был назначен командиром 8-й дивизии СС, но он не принял участие в неудачном путче в июне 1934 года, когда Дольфус был убит. Из-за его невмешательства правительство Шушнига выделило Кальтенбруннера как нациста, способного добиться успеха в попытке политического умиротворения, предпринятой в сентябре 1934 года. Попытка не удалась, и в мае 1935 года Кальтенбруннер был снова арестован и обвинен в государственной измене за связи с немецкими организациями СС. После шести месяцев пребывания в тюрьме он предстал перед судом, который из-за отсутствия доказательств приговорил его за участие в заговоре к шести месяцам тюрьмы, покрытым сроком предварительного заключения. За свою политическую деятельность он был вычеркнут из списка адвокатов, зато незадолго до ареста его назначили шефом австрийских эсэсовцев.

Освободившись из тюрьмы, Кальтенбруннер направил свою деятельность на подготовку аншлюса. Нацистская идеология наталкивалась на сдержанность и даже решительное неприятие, пропаганда же союза с «великим братским народом» проходила легче. Она использовала привычные штампы братства по крови, расе, языку и отвечала давним желаниям большинства австрийского народа. Тот факт, что включение Австрии в состав Великого рейха поставит ее жителей под нацистское законодательство, старательно скрывался. А поскольку австрийцам была глубоко неприятна консервативная диктатура правительства Шушнига, они не были расположены придавать значение подобным деталям.

Во время этой акции, проводимой по указу Гитлера, Кальтенбруннер познакомился с Зейсс-Инквартом. Вместе с ним он готовил аншлюс и 11 марта 1938 года был назначен государственным секретарем по вопросам безопасности в кабинете Зейсс-Инкварта. Чуть позже, 12 марта в три часа утра, он встретил в венском аэропорту Асперн Гиммлера, представил ему краткий отчет, в котором доложил о полной победе нацистов, и поставил под его начало австрийскую организацию СС, руководителем которой он был. В день присоединения Австрии Гитлер назначил его бригадефюрером СС и шефом организации СС Дунайской области. Через полгода, 11 сентября, он был повышен в звании до группенфюрера СС. Тогда же он стал членом рейхстага.

Австрийская авантюра аншлюса была завершена, и Кальтенбруннер продолжил свою деятельность как образцовый эсэсовский чиновник. Назначенный Верховным командующим силами СС и полиции Верхней и Нижней Австрии и района Вены, а в апреле 1941 года — генерал-лейтенантом полиции, он стал почти «австрийским Гиммлером», однако без большой личной власти. Передавая и исполняя приказы Берлина, он был куда менее могущественным, чем Мюллер, Небе или Шелленберг. Тем не менее его положение предоставило ему возможности для осуществления идей, которые он мечтал реализовать в организации разведывательных служб. Он создал обширную сеть агентов, которая расходилась лучами к юго-востоку от Австрии, и мог готовить и направлять в Берлин обстоятельные доклады, обратившие на себя внимание Гиммлера и Гитлера.

Учитывая эти обстоятельства, Гиммлер пригласил Кальтенбруннера в Берхтесгаден в декабре 1942 года. Ему показалось, что этот человек, чья деятельность была полностью посвящена разведке, не сможет стать опасным для него соперником.

Предосторожность не бывает излишней, и Гиммлер уточнил в разговоре с Кальтенбруннером, что главной его задачей является создание широкой разведывательной службы. Кальтенбруннер возразил, что выполнение этой миссии будет нелегким из-за исполнительских функций. Гиммлер ждал этого ответа. Он разъяснил кандидату на высокий пост, что намерен по-прежнему осуществлять конкретное руководство РСХА, как делал это после смерти Гейдриха. С помощью таких «выдающихся специалистов», как Мюллер и Небе, это будет не таким трудным делом. «Вам не придется этим заниматься, — заключил он. — Вы сможете целиком посвятить себя разведывательной службе, то есть III и VI отделам».

Эта сделка удовлетворила амбиции обоих хитрецов: Гиммлер сохранял за собой эффективный и безраздельный контроль за всей работой полиции, а Кальтенбруннер мог наконец применить свои теории на практике, где подопытным кроликом выступала Европа. Одна из его излюбленных идей заключалась в том, что недостатки в работе германской разведывательной службы в значительной мере объясняются ее разделением на две ветви. Это безумие, говорил он, «отделить политическую разведку от военной». Этого нет ни в одной стране мира, за исключением Франции и Германии, которые совершили общую ошибку. Объединительная идея пробила себе дорогу и легла в основу решительной перестройки РСХА и окончательной победы партии над армией. Ограничение функций Кальтенбруннера было чисто формальным и предназначалось для того, чтобы оставить за Гиммлером право присматривать за внутренней деятельностью служб. От этого Кальтенбруннер не страдал, осуществляя и административное управление: подписывал общие приказы, придавая законную силу приказам об интернировании и казнях, а также общие директивы.

Человек, прибывший в Берлин в конце января 1943 года и взваливший на себя тяжелое наследство Гейдриха, был настоящим колоссом. При росте один метр девяносто сантиметров у него были широкие плечи и мощные руки со сравнительно небольшими кистями, способными, однако, раздавить камень. Массивный корпус венчался крупной головой с твердым, тяжелым лицом, словно высеченным из плохо обработанного куска дерева.

Массивный лоб не свидетельствовал о высокой интеллектуальности; маленькие темно-карие глаза с тяжелым блеском в глубоких орбитах наполовину прикрыты тяжелыми веками; широкий, прямой, словно вырезанный одним ударом рот с тонкими губами, огромный, квадратный, грубо вытесанный подбородок. Такие детали подчеркивали тяжеловесный и угрюмый характер этого человека. Таким был тогда Кальтенбруннер. Отталкивающее выражение его лица усиливалось глубокими шрамами, следами модных в дни его молодости дуэлей между студентами, считавшими шрамы признаком мужественности. Лицо его казалось недоступным для эмоций. Из мощной груди исходил глухой голос с сильным австрийским акцентом. Вскоре голос потускнел из-за злоупотребления алкоголем, ведь Кальтенбруннер, как и многие другие нацистские бонзы, был неисправимым алкоголиком, чем очень быстро снискал себе неприязнь Гиммлера. Он курил без остановки, «сжигая» по 80–100 сигарет в день. Его пальцы и ногти были коричневыми от никотина.

С десяти часов утра Кальтенбруннер начинал глотать шампанское и спиртные напитки, особенно коньяк, который ему присылали из Франции. Он вонзал в собеседника мутный, расфокусированный взгляд пьяницы, который смотрит, но не видит, потерявшись за пеленой смутных внутренних видений. Он пережевывал невнятные фразы, порой совершенно неразборчивые, — его дикция была ужасной, теряя звуки в желтых искрошившихся зубах. Несмотря на приказы Гиммлера, Кальтенбруннер так и не решился посетить дантиста — это действие, по всей видимости, было ему не «по зубам».

Гиммлер сознательно доверил Главное имперское управление безопасности человеку посредственному, ведь в его руках остались реальные рычаги управления. Можно было не бояться измены: Кальтенбруннер был фанатичным нацистом, слепо верующим в доктрину партии. Назначение на столь высокий пост было для него сладостным реваншем. Однако без помощи Шелленберга он никогда не увидел бы свои теории примененными на практике. На самом деле руководителем нацистской разведки был Шелленберг; он поддерживал с Гиммлером прямую связь, не считаясь с формальным иерархическим подчинением Кальтенбруннеру.

Но сам Кальтенбруннер воспринял свою роль всерьез. Он, как и его предшественник, был основным поставщиком человеческого материала в лагеря уничтожения. Но если Гейдрих иногда пытался хитрить, применять коварные обходные маневры, как это было во Франции и в Чехословакии, чтобы попытаться установить сотрудничество с частью населения на сложный период войны на Востоке, то Кальтенбруннер, неспособный разработать тонкую тактику, принялся за самые жестокие репрессии.

Он не чурался лично контролировать разработанные в лагерях средства уничтожения заключенных. Осенью 1942 года, еще будучи на прежней должности в Австрии, он проинспектировал лагерь Маутхаузен, где вместе с комендантом лагеря Зирайсом пожелал присутствовать при казни в газовой камере группы заключенных, наблюдая через специальное окошечко за тем, как опи умирают.

В начале 1943 года он снова посетил Маутхаузен, чтобы присутствовать на «экспериментальной» казни, проводимой тремя методами: через повешение, выстрелом в затылок и в газовых камерах. Заключенные и служащие лагеря рассказывали потом, что Кальтенбруннер прибыл туда в отличном настроении, а перед газовой камерой шутил и смеялся, ожидая, когда приведут заключенных на место проведения «эксперимента».

К тому моменту, когда Кальтенбруннер принял на себя руководство Главным имперским управлением безопасности, оно уже превратилось в гигантскую репрессивную машину. Германская склонность к бюрократии полностью здесь развернулась в этом центре системы, объединяющем все информационные каналы из самых отдаленных уголков Европы и транслирующем в обратном направлении приказы. Кабинеты, картотеки, центры подслушивания, радиоцентры, лаборатории, архивы — все достигло такого размаха, что ограничиться Принц-Альбрехт-штрассе стало уже невозможно, и РСХА расползлось по Берлину, заняв не менее 38 больших зданий.

Когда бомбардировки повредили почти все эти здания, Гиммлер воспользовался предлогом и установил новый порядок. Каждый день главные руководители служб обедали в доме номер 116 по Курфюрстенштрассе, где находилось ведомство Эйхмана. Вокруг стола собирались люди, заставлявшие дрожать всю Европу. Кальтенбруннер относился к Эйхману с большой сердечностью: у земляков было много общих знакомых. Кальтенбруннер не упускал случая расспросить Эйхмана о здоровье его оставшейся в Линце семьи, которую хорошо знал, об учебе подросших детей и рождении новых, о здоровье стариков и процветании их многочисленной родни. Постороннему взгляду могут показаться парадоксальными подобные излияния чувств и проявления взаимного интереса людьми, которые в тот день до обеда могли росчерком пера решить судьбу нескольких тысяч несчастных, а выйдя из-за стола, другой подписью послать на смерть новые тысячи жертв на другом конце Европы.

Гиммлер по мере возможности присутствовал на этих обедах. Так он старался поддержать моральный дух своих сподвижников, которые порой стали проявлять неуверенность, получая известия о военных поражениях, участившихся на Востоке, и об итогах массовых налетов англоамериканской авиации на объекты в центре Германии. На этих встречах царили оптимизм и сердечность. Хотя в принципе там не было принято заниматься служебными делами, довольно часто случалось, что Мюллер или Эйхман, пользуясь случаем, спрашивали мнение Кальтенбруннера или Гиммлера по отдельным важным вопросам. Так, между фруктами и сыром или попивая тонкие вина, доставленные из Франции, эти люди решали, стоит ли ликвидировать ту или иную категорию заключенных, применить ту или иную форму казни. Эти чудовищные дела казались им банальными и повседневными: решая их, они спокойно пили кофе.

Именно на этих обедах были обсуждены детали внедрения первых газовых камер; там же обсудили результаты опытов по уничтожению евреев. Долго и тщательно сравнивались скорость, экономичность, легкость различных средств истребления, причем зловещие разговоры не мешали присутствующим работать вилками. Только Небе, переметнувшийся к тому времени на сторону противника и участвовавший вместе с представителями абвера в заговоре с целью убийства Гитлера, очень страдал, по словам Гизевиуса, от этих обменов мнениями и «уходил с них полностью измотанный».

Когда Гиммлера не было, возглавлял эти обеды Кальтенбруннер, нередко использовавший их для язвительных нападок на тех своих подчиненных, кого не любил или чьи прямые отношения с Гиммлером его раздражали. Шелленберг, как протеже Гиммлера, был наиболее частым объектом его атак, и он даже жаловался Гиммлеру, прося освободить его от присутствия на этих трапезах. Но рейхсфюрер СС слишком высоко ценил этот обычай, чтобы допускать малейшее отступление.

Несмотря на своеобразную опеку, под которую Гиммлер его поместил, Кальтенбруннер наложил на РСХА отпечаток узости своего мышления и юридического образования. Гизевиус следующим образом описал его воздействие: «Пришел Кальтенбруннер, и с каждым днем начало становиться все хуже и хуже. Мы начали отдавать себе отчет, что импульсивные действия такого убийцы, каким был Гейдрих, может быть, не столь ужасны, как холодная юридическая логика адвоката, у которого оказался в руках такой опасный инструмент, как гестапо».

Абсолютным хозяином гестаповского отдела IV В стал Эйхман. Он пребывал в постоянном контакте с Кальтенбруннером и часто получал прямые приказы от самого Гиммлера, хотя в административном плане продолжал оставаться в подчинении Мюллера. Ему доверили провести «Окончательное решение еврейского вопроса», то есть полное уничтожение евреев Европы. Политика абсолютного антисемитизма, которая началась в Германии погромами, организованными Гейдрихом 9 ноября 1938 года,[27] завершилась этим решением. По примерным расчетам, сделанным в Нюрнберге, она стоила жизни 6 миллионам евреев в Германии и оккупированных странах. Власть Эйхмана над евреями стала абсолютной после постановления от 1 июля 1943 года, подписанного Борманом; оно лишало сынов Израиля права обращаться в обычные суды и помещало их под исключительную юрисдикцию гестапо.

В постановлении от 9 октября 1942 года, подписанном также Борманом, было указано, что «постоянное устранение евреев с территории Великой Германии не может далее осуществляться путем эмиграции, но только через использование безжалостной силы в специальных лагерях на Востоке».

Система организованных погромов была применена на Востоке, а затем приступили к научным и промышленным методам уничтожения людей. Эйхман создал четыре лагеря, из которых наиболее известным был Маутхаузен. Проект, по которому был построен данный лагерь, показывал, что политика истребления рассматривалась нацистами как продолжительная по времени задача, которая продолжится после порабощения всей Европы. Кроме евреев, останется еще много противников, надлежащих устранению.

«Построенный как огромная каменная крепость, расположенный на вершине холма и окруженный бараками, Маутхаузен являл собой не только долговременную конструкцию, но и мог укрыть большой военный гарнизон и располагал для этого всем необходимым. Сама крепость была фабрикой уничтожения, куда присылали заключенных, высосав из них все силы принудительным трудом в приданных ему лагерях Гузен или Эбензее. Когда побои и голод снижали трудоспособность заключенных до определенного уровня, их пересылали в центральный лагерь, где их судьба решалась за несколько часов. В принципе живым из центрального лагеря не выходил никто».

Эйхман организовал систему доставки в эти лагеря специальными эшелонами намеченных к уничтожению евреев из всей Европы. Отправление и загрузка эшелонов зависели от мощности лагерей и транспортных возможностей германских железных дорог.

Коменданты лагерей смерти включали газ только по указанию Эйхмана. Каждый эшелон курировал офицер СС, получавший необходимые указания, после которых он определял, отправлять ли эшелон в лагерь уничтожения или нет, и судьбу его «пассажиров». Например, буквы «А» или «М», проставленные в инструкции для сопровождающей эшелон команды, означали Аушвиц (Освенцим) или Майданек, что было равносильно приказу об уничтожении в газовых камерах.

«Дети в возрасте до 12–14 лет, лица старше 50-летнего возраста, а также больные (или преступники, имеющие несколько судимостей), перевозимые в вагонах, снабженных специальными табличками, отправлялись немедленно по прибытии в газовые камеры. Другие заключенные подвергались осмотру, и врач-эсэсовец по внешнему виду отделял дееспособных от нетрудоспособных. Последние отправлялись в газовые камеры; те, кто остался, распределялись между трудовыми лагерями».

Вторая категория была, естественно, временной. Работая в бесчеловечных условиях, люди быстро истощались, и их также отправляли в газовые камеры.

На востоке Польши использовался дьявольский метод, изобретенный и отработанный Виртом, бывшим комиссаром криминальной полиции в Штутгарте, которого РСХА направило в Люблин.

Вирт выбирал среди евреев некоторое число уголовников, которым обещал крупное материальное вознаграждение при условии, что они найдут себе сообщников, готовых на любую работу. Таким образом, он отобрал около 5 тысяч мужчин и женщин, которые получили не только надежду спасти свою жизнь, но и право участвовать в ограблении заключенных. Им было поручено уничтожение своих несчастных единоверцев.

Среди лесов и равнин Восточной Польши создавались замаскированные лагеря уничтожения. «Они строились для отвода глаз, как потемкинские деревни, — рассказывал доктор Морген, — чтобы у вновь прибывших складывалось впечатление, что их доставили в какой-то город или крупный населенный пункт. Поезд прибывал на бутафорский вокзал; когда сопровождающая команда и персонал поезда уходили, двери вагонов открывались. Евреи выходили на платформу. Их тут же окружали члены еврейских отрядов, и комиссар Вирт или кто-то из его подручных произносил речь. Он говорил: „Евреи! Вас привезли сюда для того, чтобы здесь поселить, но прежде чем образовать новое еврейское государство, вы должны обучиться какой-нибудь новой профессии. Здесь вас будут обучать, и каждый из вас обязан выполнить свой долг. Прежде всего каждый должен раздеться, чтобы ваша одежда была продезинфицирована, а вы вымылись и не заносили в лагерь насекомых“».

И тогда прибывшие строились в колонну. Затем мужчин отделяли от женщин, и в раздевалках они должны были оставить свои шапки, пиджаки, рубашки, обувь и даже носки. В обмен на каждую вещь они получали номерок. Все эти операции производились евреями, состоявшими на жалованье у Вирта и не вызывали у вновь прибывших недоверия. Они послушно двигались дальше, подбадриваемые своими единоверцами-предателями, чтобы у них не оставалось времени задуматься. Наконец они прибывали к последнему отделению, похожему на банное помещение. Туда входила одна группа, двери закрывались, в камеру впускался газ. Через определенчерез другие двери и кремировала их, тогда как другая группа вступала в зал.

Вирт без особых затруднений организовал применение этой системы, поскольку раньше он занимался уничтожением неизлечимых душевнобольных в соответствии с декретом об эвтаназии. Полученные им «великолепные» результаты стали причиной того, что имперская канцелярия выбрала его для столь ответственного поручения.

Когда Кальтенбруннер стал шефом РСХА, функции управления были значительно расширены.

В его новых областях действия появилась работа с военнопленными и иностранными рабочими, надзор за которыми был доверен гестапо.

Лагеря для военнопленных были помещены под контроль армии, и можно было надеяться, что Верховное командование настоит на соблюдении международных норм и обеспечит «защиту» иностранных офицеров и солдат, оказавшихся в его власти. Но эти нормы подверглись серьезным нарушениям, и гестапо сумело проникнуть в эту сферу деятельности. Верховное командование не только не восстало против этого вторжения, но даже активно сотрудничало с Гиммлером и его агентами. Это стало логическим завершением эволюции, начало которой было положено «пониманием», проявленным военными по отношению к погромам и злоупотреблениям в самой Германии, а затем по отношению к деятельности оперативных групп. Таким образом, Генеральный штаб постепенно начал допускать и признавать самые подлые убийства и даже ввел эти методы в собственную деятельность.

Первые такие меры использовали против советских военнопленных. В начале июля 1941 года на совещании собрались: начальник административной службы при Верховном командовании вермахта генерал Рейнеке; Бройер, представитель службы, занятой военнопленными; Лахузен, представитель Канариса и абвера; Мюллер, шеф гестапо, в качестве представителя РСХА. На этой встрече были приняты решения, проведение которых в жизнь было поручено Мюллеру. Они руководствовались директивами, принятыми для борьбы на Востоке.

В тексте, опубликованном 8 сентября 1941 года, говорилось: «Большевик утратил всякое право на обращение как с уважаемым противником согласно Женевской конвенции… Необходимо отдать приказ действовать безжалостно и энергично при малейшем признаке неподчинения, в частности, когда речь идет о большевистских фанатиках. Неподчинение и сопротивление, активное или пассивное, должны быть немедленно сломлены силой оружия (штыком, прикладом или огнестрельным оружием). Те, кто попытается выполнить этот приказ, не используя оружие или с недостаточным рвением, должны подвергнуться наказаниям… По военнопленным, которые пытаются бежать, следует стрелять без предупреждения. Не должно быть никаких предупредительных выстрелов… Использование оружия по отношению к военнопленному является законным».

Для исполнения новых распоряжений по военнопленным в гестапо была создана специальная группа IV А, возглавляемая гауптштурмфюрером СС Францем Кёнигсхаусом. В начале 1943 года эта группа была присоединена к подгруппе IV Б 2а, возглавляемой штурмбаннфюрером СС Хансом Хельмутом Вольфом.

Эта служба направляла инструкции представителям гестапо, уже имевшимся во всех лагерях. На самом деле агенты гестапо и СД были назначены во все лагеря для военнопленных, где в основном скрывались на фиктивных должностях. Мюллер в своей директиве от 17 июля 1941 года предписывал им выявлять «все политические, уголовные и другие по каким-либо причинам нежелательные элементы», а также «всех лиц, которые могли бы быть использованы для возрождения оккупированных территорий», с целью устранить их или подвергнуть «специальному лечению». Одновременно этот приказ рекомендовал агентам подбирать среди пленных тех, кто «заслуживает доверия», с целью использовать их для внутреннего шпионажа по лагерю, чтобы с их помощью обнаружить подлежащих немедленному уничтожению противников. Методы гестапо не отличались разнообразием.

Как писал Розенберг, судьба советских военнопленных в Германии была ужасно трагичной. Большинство участников последней войны, познавших, что такое германский лагерь для военнопленных, сохранили воспоминания о том, как осенью 1941 года прибывали колонны советских военнопленных, изможденных и исхудалых, шатающихся от усталости и голода. До места они двигались пешком, иногда сотни километров. Подвергаясь самому ужасному обращению, несчастные тысячами умирали от голода и физического истощения на обочинах дорог. Выживших после этих кошмарных походов размещали в раздельных загонах. Приказом Гиммлера от 22 ноября 1941 года предписывалось: «Любой советский военнопленный, которого возвратят в лагерь после попытки к бегству, в обязательном порядке должен быть передан ближайшей службе гестапо», что было равносильно немедленной казни.

В 1941 году 2 тысячи советских военнопленных интернировали в лагерь Флоссенбург. Из них выжили только 102 человека. Более 20 тысяч военнопленных были уничтожены в лагере Освенцим.

20 июля 1942 года Кейтель подписал приказ, предписывающий клеймить каленым железом тех, кто упорствовал в своем желании выжить: «Клеймо должно иметь форму угла в 45 градусов, его широкая сторона должна иметь длину не менее одного сантиметра и направляется вверх; его следует наносить раскаленным железом на левую ягодицу». Клеймо могло быть также сделано скальпелем с использованием туши, то есть представляло собой несмываемую татуировку. Этот пример показывает, до какой степени нацистская идеология развратила германский военный корпус, поскольку фельдмаршал, не колеблясь, подписывал приказы, приравнивающие к скотине людей, чье мужество было их единственной виной. Однако немецкое военное командование отдаст еще более возмутительные приказы об убийстве пленных французских генералов.

Начиная с 1940 года Верховное командование возвело убийство в разряд методов политической борьбы, следуя в этом примеру партии. 23 декабря 1940 года во время одного из совещаний в абвере, собравшем трех руководителей внутренних отделов абвера и шефа внешнего отдела адмирала Бюркнера, Канарис сообщил, что Кейтель поручил ему устранить генерала Вейгана, который в тот момент находился в Северной Африке. Кейтель опасался, что французский генерал организует там из остатков французской армии центр сопротивления, и дал официальный приказ уничтожить его при помощи наемных убийц. Однако внутри абвера уже начало складываться антинацистское ядро, и Канарис уклонился от выполнения поручения под предлогом невозможности его выполнения по техническим причинам.[28]

Аналогичным образом, когда генерал Жиро совершил побег из крепости Кёнигштайн в апреле 1942 года, Верховное командование вначале планировало выкрасть генерала из Виши посредством специальной маленькой группы эсэсовцев, но потом поручило абверу уничтожить его. Кейтель приказал это сделать Канарису, который передал приказ одному из начальников отдела Лахузену. Тот не очень торопился переходить к активным действиям, и в августе Кейтелю пришлось нажать на него. Операция получила кодовое название «Густав». Лахузен «забыл» договориться с Мюллером, как было приказано Кейтелем. Дело принимало опасный для абвера оборот: нарочитое нежелание выполнять приказ стало очевидным. Канарису удалось уйти от ответственности, ссылаясь на то, что на совещании, проведенном в Праге, Гейдрих потребовал, чтобы дело полностью было передано ему, на что ему (Канарису) пришлось согласиться, поэтому он перестал этим заниматься. Поскольку Гейдрих умер 4 июня, Канарис не рисковал быть разоблаченным, дело закрыли. Но Верховное командование, как и гестапо, не могло согласиться со срывом своих планов мести. Когда Жиро в ноябре 1942 года перебрался в Северную Африку, репрессии обрушились на его семью. Дочь генерала мадам Гранже была арестована вместе с четырьмя детьми, младшему из которых было всего два года; вместе с ними схватили ее двоюродного брата и молодую бонну его детей. Мадам Гранже умерла в Германии в сентябре 1943 года из-за плохих условий содержания. Было решено репатриировать детей, но в последний момент гестапо воспротивилось этому, напротив, к ним через полгода присоединилась еще и бабушка. Всего из семьи Жиро было арестовано и выслано 17 человек.

Эти два проекта убийства французских генералов не осуществились. Все же можно сказать, что нацисты жаждали совершить подобное преступление, поскольку в конце 1944 года они вновь вернулись к тем же планам. По неизвестным причинам, возможно, чтобы запугать пленных генералов и помешать им совершить побег, гестапо решило спровоцировать ложную попытку к бегству, чтобы убить одного или двух французских генералов. Для облегчения задачи был отдан приказ, чтобы несколько человек из 75 французских генералов, заключенных в крепости Кёнигштайн, перевели в штрафной лагерь Колдиц, находившийся в 100 километрах от крепости, — инсценировка побега должна была произойти во время переезда. Организация этой грязной провокации была поручена Кальтенбруннеру при содействии министра иностранных дел Риббентропа; ему же следовало приготовить ответы на возможные вопросы Международного Красного Креста и державы-покровительницы, то есть Франции. И все это, естественно, с согласия Верховного командования, чье содействие было необходимым.

Кальтенбруннер поручил техническую подготовку операции обергруппенфюреру Панцингеру, бывшему руководителю группы IV А, ответственному за содержание военнопленных, который после смерти Небе унаследовал пост руководителя криминальной полиции. Панцингер вместе с Шультце, одним из своих заместителей, предложил испытанное средство: «грузовик 3»! Предполагалось использовать одну из его разновидностей, миниатюрный «грузовик 3», специально подготовленный для этой операции. В качестве жертвы был сначала избран генерал Рене Мортемар де Буасс. В конце ноября 1944 года план, разработанный во время встречи Панцингера с представителем Риббентропа Вагнером, был изложен Кальтенбруннеру в специальной записке, которую нашли позже:

«1. Во время перевозки пяти человек в трех автомашинах с военными номерами происходит попытка к бегству в момент, когда последний автомобиль ломается.

2. Выхлопные газы будут поступать в плотно закрытый кузов машины. Оборудование устанавливается простейшим образом и может быть немедленно снято. С большим трудом удалось получить в наше распоряжение соответствующую автомашину.

3. Рассматривались и другие возможности, например отравление через пищу или напитки, но они были отклонены как слишком опасные.

Были продуманы меры по завершению всей работы, а именно: протоколирование, вскрытие, сбор доказательств и погребение. Руководитель конвоя и водитель автомашины будут выделены РСХА и одеты в военную форму. Им выдадут личные книжки военного образца».

Так как имя генерала де Буасс не раз упоминалось в телефонных разговорах, в самый последний момент решили избрать другую жертву из-за опасности утечки информации и возникновения подозрений за границей. Вот от каких деталей зависела человеческая жизнь при нацистском режиме!

Итак, все было решено, и шесть генералов назначили на 19 января 1945 года. Ехать они должны были на трех машинах: в первой находились генералы Дэн и де Буасс, во второй — генералы Флавини и Бюиссон, в третьей — Месни и Вотье. Машины должны были отправляться из Кёнигштайна с интервалом в пятнадцать минут, первая машина покидала город в шесть часов утра. Она отправилась в указанное время, а отправление двух других было в последний момент отложено, и генерал Месни отправился во второй машине один в семь часов утра, поскольку перевод генерала Вотье был неожиданно отменен.

Генерал Месни не доехал до Колдица. На следующее утро комендант Правилл, начальник офлага IV С, сообщил четырем прибывшим французским генералам, что генерал Месни убит в Дрездене при попытке к бегству. «Он был похоронен в Дрездене отрядом вермахта с воинскими почестями», — добавил Правилл. Последняя подробность была правдой: нацисты поставили мизансцену от начала до конца.

Попытка к бегству генерала Месни показалась очень подозрительной его товарищам по несчастью. Они знали, что Месни отказался от мысли о побеге после того, как его старший сын был выслан в Германию за активное участие в движении Сопротивления, и боялся, что младшего могут казнить в отместку за побег. Однако правду обнаружили лишь во время расследования, проведенного после войны, в захваченных архивах.

Сэр Дэвид Максвелл-Файф, заместитель британского генерального прокурора, сумел великолепно описать этот случай в Нюрнберге: «Во всем этом особенно отвратительном эпизоде мы видим сущность всего нацизма — лицемерие. Это убийство, совершенное в белых перчатках и по приказу, прикрываемое министерством иностранных дел, несет на себе жестокий отпечаток СД и гестапо Кальтенбруннера, это убийство совершено при поддержке и соучастии внешне респектабельного аппарата профессиональной армии».

Репрессивные меры, применяемые к военным, были закодированы в документе, изданном Верховным командованием под названием декрет «Кугель» (декрет «Пуля»). Согласно этому декрету, подписанному 27 июля 1944 года под грифом «Секретный правительственный вопрос» и направленному комендантам лагерей для военнопленных и местным отделениям гестапо, указывалось: «Каждый военнопленный, пойманный в результате попытки к бегству, будучи старшим или младшим офицером, за исключением английских и американских военнопленных, должен передаваться начальнику сыскной полиции или службе безопасности». Данные меры «никоим образом не должны разглашаться», о них не следует сообщать другим военнопленным, а военная служба информации должна обозначать таких военнопленных как бежавших и ненайденных; это же должно фигурировать в ответах на их корреспонденции и в ответах на запросы Международного Красного Креста и державы-покровительницы.

Собственно, эти меры уже давно применялись в соответствии с инструкцией, разосланной центральным управлением гестапо 4 марта 1944 года.

Одновременно Мюллер проинструктировал всех руководителей основных органов гестапо на предмет того, что им следует направлять в лагерь Маутхаузен всех тех беглецов, которые будут им переданы, оповещая коменданта лагеря о том, что перевод осуществляется в рамках операции «Кугель». Это упоминание равнялось смертному приговору: старшие и младшие офицеры, обозначенные в декрете «Кугель», уничтожались выстрелом в затылок сразу по прибытии в Маутхаузен.

Второй декрет «Кугель» применил аналогичные меры также для иностранных рабочих, предпринимавших повторные попытки к бегству из трудовых лагерей.

Заключенные, прибывшие в Маутхаузен по указанным декретам, обозначались как «заключенные К»; их даже не вносили в регистрационные книги лагеря и не выдавали личного номера, а немедленно направляли в лагерную тюрьму. Там их провожали в душевую, где заставляли раздеться и под предлогом снятия мерки ставили на ростомер, который, как только планка касалась головы, автоматически выпускал им пулю в затылок. Когда «заключенных К» прибывало слишком много, их казнили в душевой, где хитро устроенные водопроводные трубы могли выпускать и смертельные газы.

Комендант лагеря также мог проявлять личную инициативу. В начале сентября 1944 года в Маутхаузен прибыла группа из 47 английских, американских и голландских офицеров. Все они были летчиками; их самолеты были сбиты над Германией, а они выбросились с парашютом. После восемнадцати месяцев заключения они были приговорены к смертной казни за попытку к побегу. Вместо того чтобы казнить их без промедления, комендант лагеря отправил их в карьер Маутхаузена, где уже много пленных познали страшную смерть.

Это был гигантский котлован, куда спускались по грубо выдолбленной в скале лестнице, насчитывающей 186 ступеней. Тех 47 пленных пилотов привели в карьер босыми, в одном нижнем белье и заставили поднимать из котлована наверх камни весом в 25–30 килограммов, сопровождая это издевательство побоями. Лишь только эта ноша поднималась наверх, их бегом заставляли спускаться за новым, крупнее предыдущего, камнем. В первый день 21 человек из группы умер. На следующие сутки 26 остальных заключенных снова отвели в карьер. К концу второго дня в живых не осталось ни одного.

В том же сентябре 1944 года с инспекцией в лагерь прибыл Гиммлер. В качестве развлечения ему показали казнь 50 советских офицеров. Такова странная природа германской «военной чести», о которой так много и с воодушевлением говорили нацисты.

Другое дело военнопленных, сбежавших из Сагана, также произвело много шума.

В Сагане, маленьком силезском городке близ Бреслау, в «сталаге Люфт III» содержалось в заключении около 10 тысяч английских и американских летчиков. Люди эти были весьма беспокойные, мечтавшие лишь о том, как сбежать оттуда. В конце февраля 1944 года охранники лагеря обнаружили 99 незаконченных подземных ходов для побега. Усиленная охрана, порученная резервной армии, состоявшей из членов СА и возглавляемой Ютнером, не смогла помешать сотой попытке завершиться успехом. Это произошло в ночь с 24 на 25 марта 1944 года, когда группа из 80 английских офицеров бежала из концлагеря. Этот прекрасный пример британского упорства поверг Гитлера и Гиммлера в бешенство. Сразу по обнаружении побега ранним утром в субботу 25 марта была объявлена большая тревога, поднято на ноги все гестапо Бреслау, развернута широчайшая облава. Первые беглецы, схваченные в нескольких километрах от Сагана, были возвращены в лагерь, но уже в воскресенье 26 марта Мюллер передал местным отделениям гестапо приказ расстреливать обнаруженных беглецов на месте. В понедельник 27 марта в РСХА состоялось совещание, на котором собрались представитель министерства авиации полковник Вальде, представитель Верховного командования фон Ройрмонт, Мюллер, Небе. На совещании должны были обсудить необходимые меры, однако Мюллер объявил, что его службы по приказу Гитлера уже разослали директивы, вступившие в силу утром 26 марта и по которым 12–15 беглецов уже расстреляны. Такое решение вызвало широкий протест: все опасались, что германские летчики-военнопленные, находящиеся в британских лагерях, будут расстреляны в порядке ответных мер. А летчики люфтваффе, выполнявшие задания над Англией, будут обеспокоены будущими последствиями предпринятых мер. Гитлер согласился лишь на то, чтобы первой группе беглецов, возвращенных в лагерь, была сохранена жизнь. Для остальных распоряжения оставались в силе. Гестапо Бреслау, которым руководил оберштурмбаннфюрер СС Шарпвинкель, было поручено провести казни.[29] Пойманные беглецы, а некоторым из них удалось добраться до Киля и даже до Страсбурга, были доставлены в Бреслау и расстреляны. Так 50 молодых офицеров заплатили жизнью за свое неколебимое мужество. Исходя из принятых в гестапо предосторожностей Мюллер потребовал не оформлять документы, связанные с этим делом, а все приказы передавать только устно.

Известия о казни летчиков все-таки стали известны общественности, несмотря на все предосторожности. Кальтенбруннер приказал представить их как единичные случаи: одни беглецы погибли якобы под бомбежками, другие были убиты, оказав сопротивление при аресте, третьи — при попытке силой устранить своих охранников, вынужденных стрелять в состоянии необходимой обороны, не говоря о смертельно раненных при попытке убежать во время доставки в лагерь. Была даже составлена объяснительная записка, которой никто не поверил; напротив, она лишь подтвердила то, о чем все догадывались, а после войны сумели доказать.

У гестапо появились новые области для «разработки». Первая, необъятная и не особо зрелищная, задача состояла в том, чтобы помогать германской военной экономике удовлетворять свои огромные и постоянно растущие потребности в рабочей силе. Эту сторону полицейской деятельности нацистов в оккупированных странах можно проиллюстрировать числами. Вербовка работников для Германии на добровольной основе с треском провалилась. Тогда пришлось заняться насильственной мобилизацией, которая приняла самые различные формы. Они варьировались от «замены» заключенных (это моральное жульничество было принято у французского правительства, которое согласилось заменять одного военнопленного на пять привлеченных рабочих; такие соглашения не были известны общественности) до обязательной трудовой службы, позволявшей отправлять на работу в Германию целые возрастные группы молодежи. Главный организатор мобилизации рабочей силы гаулейтер Заукель признал, что из 5 миллионов иностранных рабочих, вывезенных в Германию, лишь 200 тысяч были добровольцами. Очень часто люди уходили в маки (партизаны движения Сопротивления) сразу по получении извещения об их призыве на обязательную трудовую службу. Всего в Германию было отправлено 875 952 французских рабочих. Если вспомнить, что на конец 1942 года там находилось 1 036 319 французских военнопленных, то, прибавив к ним политических ссыльных и участников движения Сопротивления, можно увидеть, что более 2 миллионов французов были в плену у нацистов под разными наименованиями и в разных условиях.

Второй областью деятельности гестапо стали так называемые «медицинские эксперименты».

Чтобы понять, почему медики, включая высококвалифицированных специалистов, оказались развращены принципами нацистской идеологии и согласились на проведение экспериментов, которые были отрицанием врачебной этики, надо вспомнить, как нацисты проникали в медицинские круги и вели там подрывную деятельность.

Поскольку ученые, медики, профессора были сплошь либералами и реакционерами, евреями или франкмасонами, нацисты провели в их рядах чистку, которая затронула 40 процентов общего состава.

Кроме того, страсть Гиммлера к научным, точнее, псевдонаучным опытам, особенно в области расовых исследований, побудила его создать в 1933 году общество «Аненэрбе» («Наследие предков»), которое с 1935 года занялось изучением всего, связанного с мыслью, деяниями, традициями, отличительными чертами и наследием «индогерманской нордической» расы. 1 января 1939 года общество получило новый статус, которым на него были возложены научные изыскания, завершившиеся опытами в концлагерях. 1 января 1942 года оно было включено в состав личного штаба Гиммлера и стало органом СС. Руководящий комитет общества состоял из президента Гиммлера, ректора Мюнхенского университета доктора Вуэшта и бывшего книготорговца, ставшего полковником СС, секретаря общества Зиверса, который сыграл впоследствии очень важную роль.

Именно «Наследие предков», проинструктированное Гиммлером, планировало, финансировало и проводило большинство экспериментов. Оно чудовищно разрослось и располагало к концу своей деятельности 50 специализированными научными институтами. Отправным пунктом опытов, вероятнее всего, была просьба доктора Зигмунда Рашера, обращенная к Гиммлеру.

Рашер был капитаном медицинской службы военно-воздушных сил в отставке. Женившись на Нини Дильс, которая была старше его на пятнадцать лет, он через жену познакомился с Гиммлером. Как член СС, он в начале 1941 года проводил курс медицинской подготовки при командовании 7-го воздушного округа в Мюнхене. Его лекции особое внимание обращали на реакции человеческого организма, психологические и физиологические изменения во время полетов на большой высоте.[30] 15 мая 1941 года Рашер написал Гиммлеру: «Я с сожалением вынужден констатировать, что у нас не были проведены опыты на человеческом материале из-за их опасности и отсутствия добровольцев. В связи с этим я ставлю вопрос, который мне представляется очень серьезным: есть ли возможность получить от вас в наше распоряжение двух или трех профессиональных преступников. Эти исследования, которые, разумеется, могут повлечь за собой смерть подопытных лиц, будут проводиться с моим участием. Но они нам совершенно необходимы для проведения испытаний при полетах на больших высотах и не могут производиться, как это было до сих пор, на обезьянах, у которых реакции значительно отличаются от человеческих».

Эта просьба была гораздо менее удивительной, чем это могло показаться. Действительно, существовали прецеденты эвтаназии в отношении неизлечимых больных, умалишенных и в случае некоторых других болезней, практиковавшиеся в начале войны. Подобное уничтожение людей скрывали под названием «научных исследований».

Что качается этих экспериментов, то в первых из них использовались немецкие заключенные. В октябре—ноябре 1938 года доктор Замештранг разрешил использовать узников лагеря Заксенхаузен для опытов по переохлаждению водой, позднее продолженных в Дахау.

Просьба Рашера была принята с энтузиазмом, поскольку льстила «научному» увлечению Гиммлера, и уже 22 мая 1941 года секретарь Гиммлера Карл Брандт ответил ему: «Мы будем, безусловно, рады предоставить в ваше распоряжение заключенных для исследований в области полетов на больших высотах».

Камеры низкого давления были установлены в Дахау, в самом центре этого ужасного источника подопытных людей. Результаты были ужасны.

Один из военнопленных Дахау, доктор Антон Пашолегг,[31] которого Рашер использовал в качестве своего помощника, рассказал об этих опытах: «Я лично видел через имевшееся в камере окошечко для наблюдения, как внутри камеры один заключенный подвергался воздействию такого низкого давления, что его легкие взорвались. Некоторые опыты вызывали в головах у людей такое давление, что они сходили с ума и вырывали волосы, чтобы облегчить страдания. Они раздирали ногтями лица и головы, уродуя себя в припадке безумия. Они колотили по стене кулаками, бились головой и буквально выли, чтобы ослабить давление на барабанные перепонки.

Опыты, когда доводили давление до нуля, заканчивались смертью подопытных. Исход был неизбежен, и пребывание в камере представляло собой скорее мучительный метод казни, чем форму опыта».

Эти ужасные исследования продолжались до мая 1942 года. Через них прошли около 200 заключенных; 80 погибли прямо в камере низкого давления, другие получили тяжелые повреждения. После этого Рашер начал новую серию испытаний, на этот раз связанную с воздействием холода. Речь шла о совершенствовании летных комбинезонов для экипажей самолетов, осуществлявших рейды в Англию. Их самолеты часто сбивали над Северным морем. Многие из них, кто благополучно достигал поверхности воды, имея спасательный круг, все равно погибали от холода, проведя несколько часов в ледяной воде.

Рашер установил в Дахау специальные бассейны и охлаждающую аппаратуру. Военно-воздушные силы с интересом следили за его работами, и Рашер затребовал помощников. Прежде чем согласиться на предложенные кандидатуры, а это были профессора Яриш из Инсбрука, Гольцлёхнер из Киля и Зингер, он потребовал от гестапо провести тщательную проверку этих трех ученых-медиков, чтобы убедиться в том, что они «политически безупречны». Рашер хотел быть уверен в абсолютной секретности проводимых экспериментов, так как не питал иллюзий относительно их подлинной природы. Опыты по переохлаждению проводились с августа 1942-го по май 1943 года. При опытах по воздействию сухого холода полностью обнаженные подопытные находились на открытой площадке в течение целой ночи, подвергаясь воздействию морозной германской зимы. Их внутренняя температура опускалась до 25 градусов. В бесчувственном состоянии их возвращали в помещение и проводили эксперименты по реанимации и обогреву. Гиммлер настоял на том, чтобы опыты по отогреванию проводились с использованием «животного» тепла, и приказал привести для этой цели четырех женщин из Равенсбрюка. Они должны были прижиматься своими телами к заледенелым телам несчастных, чтобы вернуть их к жизни. Но все было бесполезно. Напомним, что проблема быстрого разогрева замерзших была решена еще в 1880 году русским медиком Лепешинским, но о его работах нацистские «ученые», конечно, не знали.

Чтобы изучить воздействие влажного холода, подопытных погружали в ледяную воду либо обнаженными, либо одетыми в летные комбинезоны. Спасательный круг не давал им утонуть. Доктор Пашолегг рассказывал об одном из таких опытов:

«Два советских офицера были подвергнуты самому страшному из экспериментов, проводимых в ООП Дахау. Их доставили из карцера. Нам было запрещено с ними говорить… Рашер заставил их раздеться и голыми спуститься в бассейн. Два часа спустя они были еще в сознании. Наши обращения к Рашеру с просьбой сделать им инъекцию были проигнорированы. Шел третий час, когда один из русских сказал другому: „Товарищ, скажи этому офицеру, чтобы он пристрелил нас“. На что другой ответил: „Разве дождешься от этой собаки!“

После того как молодой поляк перевел Рашеру их слова на немецкий, несколько смягчив их форму, тот ушел в свой кабинет. Поляк попытался усыпить их хлороформом, однако вернувшийся Рашер начал угрожать нам револьвером со словами: „Не вмешивайтесь и не лезьте к ним“. Опыт продолжался чуть меньше пяти часов и закончился смертью обоих. Их трупы были переправлены в Мюнхен для вскрытия».

Рашер утверждал, что открыл чудодейственное средство для остановки кровотечений, которое назвал «по-лигал». С этим средством он произвел многочисленные испытания. Его отец и дядя также были врачами. Как же мог этот человек, выросший в медицинской среде с ее высокими моральными принципами, поддаться разлагающему влиянию нацистских теорий? Его политические убеждения стали причиной огромных разногласий с отцом, доктором Гансом Августом Рашером. По совету своей жены он, не колеблясь, донес на отца гестапо, которое дважды арестовывало старого врача: первый раз на пять дней, второй — на девять.

Его дядя, гамбургский врач, упрекнул его однажды за эти опыты. Спор длился целую ночь: Рашер защищал нацистские принципы, ссылаясь на доктора Гуетта, который одним из первых обрушился на «неразумную любовь к низшим и асоциальным существам», а дядя пытался раскрыть перед племянником значение верности принципам Гиппократа. В конце концов Рашер признался своему дяде, что «отныне не смеет об этом задумываться» и знает, что вступил на неправедный путь, но не видит «ни одной возможности с него сойти».

Не все немецкие врачи имели такое отношение к опытам, как Рашер. Когда доктор Вельтц предложил доктору Лютцу работать с людьми, тот ответил: «Я не считаю себя достаточно черствым для такого рода опытов; мне уже с собакой тяжело работать: она смотрит так жалобно; кажется, что у нее тоже есть душа».

Врачи-нацисты не задавались подобными вопросами. Рашер презрительно относился к своим собратьям. Однажды он заявил физиологу Раину: «Вы считаете себя физиологом, но ваш опыт ограничивается морскими свинками и мышами. Я, без сомнений, единственный, кто по-настоящему знает физиологию человека, так как я провожу эксперименты над людьми, а не над мышами».

Гиммлер поощрял продолжение этих опытов и в своих многочисленных письмах утверждал, что только службы СС способны поставлять для них необходимый человеческий материал. Он часто сам присутствовал на таких опытах и решительно пресекал возникавшие иногда робкие возражения против них.

«Исследования доктора Рашера, — писал он генералу Мильху в ноябре 1942 года, — считаются опытами огромного значения; я лично беру на себя ответственность предоставлять для них преступников и социально опасных лиц; этих людей, которые не заслуживают ничего, кроме смерти, набирают в концлагерях.

Следовало бы устранить затруднения, основанные главным образом на религиозных соображениях, сдерживающие развитие опытов, ответственность за которые я беру на себя. Я лично присутствовал на опытах и могу без преувеличения сказать, что участвовал во всех этапах научной работы, оказывая ей помощь и стимулируя ее.

Потребуется по меньшей мере десять лет, чтобы искоренить узость мысли, свойственную нашим людям. Я напоминаю о том, что осуществление связи между военно-воздушными силами и организацией СС было поручено медику-нехристианину с хорошей научной репутацией и не склонному к интеллигентским умствованиям».

В письме к Рашеру Гиммлер идет значительно дальше и, как обычно, переходит к угрозам: «Я считаю настоящими изменниками родины тех людей, кто даже сегодня отказывается от опытов над человеческим материалом, предпочитая допустить гибель храбрых германских солдат, нежели пустить в ход результаты своих экспериментов. И я, не колеблясь, сообщу их имена соответствующим властям, а вам разрешаю сообщить этим властям о моей позиции».

Но даже высокое покровительство Гиммлера не смогло помешать Рашеру и его жене закончить жизнь трагически.

Шел 1943 год, когда разразился непонятный скандал. Госпожа Рашер, мать двоих детей (Рашер женился на ней, когда она ждала второго), сообщила о новой беременности, а затем представила новорожденного. Однако вскоре обнаружилось, что беременность была симулированной, а ребенок краденым. Для человека, который так дешево ценил человеческие страдания и жизни, в обществе, где самые отвратительные преступления совершались ежедневно, эта история представлялась лишь результатом любовных похождений на стороне. Но нацистская «мораль» смотрела на вещи иначе. Все, что касалось расы и наследственности, приобретало священный характер. Мошенническая попытка ввести в общество с «благородной кровью» ребенка, возможно, с «нечистой» кровью, да еще отягченная ложью рейхсфюреру СС, рассматривалась как тягчайшее преступление. Чета Рашер внезапно исчезла, а в конце 1943 года они были арестованы и брошены в тюрьму. По их делу началось следствие. Когда союзные войска начали приближаться к центру Германии, Гиммлер отдал категорическое указание не допустить, чтобы семья Рашер попала живыми в руки противника. Он знал, что Рашер и особенно его жена достаточно болтливы, и опасался их разоблачений. Госпожа Рашер была повешена в Равенсбрюке, а доктор Рашер отправлен в Дахау и брошен в карцер. В конце апреля 1945 года его застрелили, когда через полуоткрытую дверь подавали ему пищу.

В лагерях проводилось и много других опытов. Испытывались различные вакцины и методы защиты против бактериологического оружия. В основе этих исследований лежал малоизвестный инцидент. Однажды на Кавказе войска СС отказались перейти в наступление из-за ходивших слухов о том, что им придется войти в зону, где свирепствовала чума. Это был, возможно, единственный случай, когда эсэсовцы отказались повиноваться.

Для производства вакцин использовались люди; в Бухенвальде мужчинам прививали тиф, делая их «резервуарами» для вирусов. В Дахау изучалась малярия; посредством специально выращенных комаров было заражено более тысячи человек, выбранных из числа польских священников. В сентябре 1943 года на Восточном фронте разразилась эпидемия инфекционной желтухи (было зарегистрировано за один месяц 180 тысяч случаев). Опыты по ее лечению проводились в Освенциме и Заксенхаузене на евреях из польского движения Сопротивления.

Множество прочих исследований проводились на заключенных: испытание новых лекарств; опыты, связанные с питанием[32] и с концентрированной пищей в Ораниенбурге; применение искусственных гормонов в Бухенвальде; антигангренозная сыворотка, гематологические и серологические эксперименты, испытание мази для лечения фосфорных ожогов, искусственное вызывание флегмон, нарывов и заражения крови в Дахау; испытание сульфамидов, хирургические эксперименты на костях, нервах и мускульных тканях. Испытывались способы умерщвления посредством инъекций фенола, вызывавших мгновенную смерть; использование пуль, отравленных аконитином (существуют ужасающие клинические описания результатов использования отравленных пуль). Шел поиск методов очистки отравленных газами вод; изучение алкалоидов и неизвестных ядов; на заключенных проверялись таблетки, предназначенные для самоубийства руководящих деятелей; проводились опыты по использованию боевых отравляющих газов — иприта и фосгена.

Проводились эксперименты по разработке средств стерилизации, направленные на то, чтобы постепенно прекратить или хотя бы ограничить рождаемость порабощенных народов после окончательной победы нацистов, которая превратила бы их в безраздельных хозяев Европы. Адресованное Гиммлеру письмо доктора Покорного, информирующее о состоянии разработки медикаментозных средств стерилизации, является в этом плане весьма показательным: «Если бы нам удалось как можно быстрее организовать производство разработанных нами медикаментов, которые сравнительно быстро приводят к стерилизации человека, мы получили бы в свое распоряжение новое и очень эффективное оружие. В Германии находятся в настоящее время 3 миллиона пленных большевиков. Можно себе представить, какие широкие перспективы открыла бы возможность их стерилизации, которая прервала бы их размножение, не лишая трудоспособности. Доктор Мадаус установил, что сок растения каладиум сегуинум, введенный в виде раствора или путем инъекции, вызывает через определенный промежуток времени у некоторых животных, причем не только у самцов, но и у самок, стойкую стерильность».

Поскольку воздействие сока этого тропического растения замедленно, а его выращивание в европейском климате затруднено, доктор Брак разработал более простой способ:[33] стерилизацию при помощи рентгеновских лучей. Используя для опытов заключенных, Брак установил, что окончательная стерилизация достигается при помощи местного облучения силой 500–600 рентген в течение двух минут для мужчин и силой 300–350 рентген в течение трех минут для женщин.

Трудность заключалась в таком способе проведения этой «терапевтической операции», чтобы пациенты об этом не догадывались. У Брака тогда возникла гениальная идея, которой он спешил поделиться со своим «высокочтимым рейхсфюрером»: «Наиболее удобный способ проведения этой процедуры мог бы состоять в том, чтобы пациента направляли к определенному окошку, где просили бы ответить на несколько вопросов или заполнить какой-то формуляр в течение двух-трех минут. Лицо, сидящее с другой стороны окошка, управляло бы аппаратом так, чтобы одновременно были пущены в ход две лампы (излучение должно осуществляться с двух сторон). Установка, имеющая две лампы, могла бы стерилизовать за день 150–200 человек, следовательно, 20 установок могли бы стерилизовать от 3 до 4 тысяч человек в день».

Неудачи в войне и ее конец, не совпавший с предсказаниями Гитлера, не позволили нацистам осуществить эту программу научного геноцида. Однако на стадии подготовки все уже было решено, и можно с уверенностью сказать: не будь неудачного для нацистов исхода войны, они применили бы запланированные меры.

«Отбор» несчастных кандидатов в человеческий материал для опытов был поручен политическим отделам лагерей, то есть гестапо. Одного знака, слова, крестика, поставленного в списке заключенных сотрудником гестапо, было достаточно, чтобы отправить молодого, сильного парня в камеру низкого давления, где уже через несколько часов он будет выплевывать кусочки своих легких, или полную жизни юную женщину к медику, который стерилизует ее при помощи сильной дозы смертельно опасных лучей.

Иногда в приказах Гиммлера, обращенных к его агентам в лагерях, предписывалось выбирать, например, польских участников Сопротивления для опытов, связанных с инфекционной желтухой в Освенциме, или советских офицеров, известных своей сопротивляемостью к холоду, для работ Рашера в его морозильных бассейнах в Дахау.

Гестапо проводило также «отбор» анатомических экспонатов по заявкам нацистских институтов. Концлагеря превратились в источники экспериментальных материалов, и в этом виде деятельности нацисты достигли ужасающих вершин абсурда. Она напоминала о фильмах ужасов, где сумасшедший ученый убивает несчастную жертву, чтобы заняться безумными исследованиями. Официальная переписка, посвященная этим поставкам, кажется просто невероятной.

Первый пример относится к периоду разработки программы эвтаназии, когда объектами экспериментов были сами немцы.

В Берлине тогда существовал научно-исследовательский институт под названием Институт кайзера Вильгельма, имевший три филиала: в Мюнхене, Гёттингене и Дилленбурге. Последний из филиалов возглавлял доктор Халлерворден. Однажды доктор Халлерворден узнал, что некоторых больных будут умерщвлять при помощи окиси углерода, и тут же сообразил, как из этого извлечь выгоду. Он разыскал ответственных за эту грязную работу и обратился к ним со следующим предложением: «Послушайте, друзья мои, если вы собираетесь убить этих людей, то сохраните хотя бы их мозги, чтобы ими можно было воспользоваться». Меня спросили: «И сколько же мозгов вы сможете изучить?» — «Неограниченное количество, — ответил я, — чем больше, тем лучше».

Позднее он доставил им все необходимое, включая инструкции по сохранению и перевозке «продукта». Доктор Халлерворден рассказал также, каким образом все это проделывал ось.

«В большинстве этих учреждений остро не хватало врачей; поэтому из-за перегрузки работой или равнодушия они не обращали внимания на подбор санитаров и медсестер. Если кто-то казался санитарам больным или „подходящим“, его тут же включали в список и отправляли к месту уничтожения. Самым отвратительным было вошедшее в привычку бессердечие младшего персонала. Часто они включали в списки тех, кто им просто не нравился».

Институт кайзера Вильгельма располагал таким количеством мозгов, которое ему не под силу было изучить, и доктор Халлерворден считал, что будущее науки обеспечено благодаря нацизму.

Второе дело, которое является логическим завершением нацистского подхода к «научным» казням, относится к 1941 году. На этот раз нацисты не удовольствовались экспериментированием на трупах людей, приговоренных к смерти, как это делал Халлерворден. Они решили убивать людей только для того, чтобы использовать их тела как учебный материал.

После аннексии Эльзаса немцы захватили медицинский факультет Страсбургского университета и поставили во главе его одного из «своих», штурмбаннфюрера СС доктора Хирта, который организовал там преподавание медицины в соответствии с нацистскими канонами, и любимым коньком был, естественно, расовый вопрос. Хирт задумал создать в Страсбурге уникальную коллекцию еврейских скелетов и черепов. И он написал об этом Гиммлеру, к которому сходились все подобные просьбы.

«У нас имеется, — писал „доктор СС“, — почти полная коллекция черепов всех рас и всех народов. Но по еврейской расе мы располагаем слишком малым числом черепов, чтобы сделать на основе их изучения окончательные выводы. Война на Востоке дает нам возможность восполнить этот пробел. Что же до большевистских комиссаров-евреев со столь характерными, предельно отвратительными чертами деградирующего человечества, то, располагая их черепами, нам представится возможность получить конкретный научный документ».

Было решено, что в будущем советские комиссары-евреи должны захватываться живыми и передаваться военной полиции, которая обеспечит их содержание до прибытия специального представителя. Тот сфотографирует их, проведет определенную серию антропологических измерений, получит необходимые данные об их социальном положении и происхождении, после чего пленный будет убит, а его голова отправлена в Страсбург.

«После казни этих евреев, — пишет Хирт, — их головы должны оставаться в целости. Наш представитель отделит голову от туловища и направит ее по адресу в специальном герметически закупоренном жестяном ящике. Он будет наполнен жидкостью, обеспечивающей сохранность головы в хорошем состоянии».

В порядке выполнения этих инструкций Страсбургский университет получил тогда много странных посылок.

Но в скором времени Хирт уже не довольствовался головами, он потребовал высылать ему целые скелеты, причем не только скелеты «еврейско-болышевистских комиссаров». Концлагерь в Освенциме получил приказ отправить ему 150 скелетов. Поскольку лагерь не располагал возможностями проводить надлежащую обработку скелетов, а Хирту нужны были также измерения, сделанные на живых людях, было решено отправлять живые «объекты» в лагерь Натцвейлер, расположенный недалеко от Страсбурга. В июне 1943 года 115 человек, «отобранных» гестапо в Освенциме, прибыли в Натцвейлер. В августе прибыли еще 80. Гауптштурмфюрер СС Крамер, работавший до этого во многих лагерях и закончивший свою карьеру комендантом лагеря в Берген-Бельзене, где заслужил прозвище «бельзенского зверя», взялся казнить несчастных, выбрав в качестве средства уничтожения цианид, поскольку при этом оставались в целости тела. Таким образом, на столы вскрытия Хирта трупы поступали еще теплыми, чем тот был весьма доволен. Его анатомическая коллекция заметно увеличилась. Когда американские и французские части приблизились к городу, нацисты заколебались, так как в холодильных шкафах университетского морга находилось еще 80 трупов, которые, попав в руки союзников, становились опасными свидетельствами. Хирт срочно запросил инструкции. Должен ли он сохранить коллекцию в целости? Уничтожить ее частично или полностью? Было решено очистить скелеты от плоти, чтобы сделать их неузнаваемыми, и заявить, что эти трупы были оставлены французами. В конце концов 26 октября генеральный секретарь «Аненэрбе» Зиверс, который внимательно следил за развитием событий, заявил, что коллекция рассредоточена. Но информация оказалась ложной. Помощники Хирта не успели расчленить трупы достаточно быстро, и, когда войска союзников вошли в Страсбург, они еще хранились в «резервных складах» Хирта. Страшный склад был обнаружен солдатами 2-й французской бронетанковой дивизии. Хирт бесследно исчез. Его судьба навсегда осталась загадкой. Он стал одним из немногих нацистских экспериментаторов, которым удалось ускользнуть от розысков и не присоединиться к своим коллегам, представшим перед судом в Нюрнберге на «процессе медиков».

Может быть, он ведет под чужим именем спокойную жизнь сельского медика в каком-нибудь удаленном районе или выполняет трудные обязанности участкового врача в каком-нибудь городке, выслушивая своих больных с тем же тщанием, с каким составлял свою коллекцию.

Возможно, ему даже приходится лечить евреев, мучаясь тревожными и смутными воспоминаниями…

В Париже, как и во всей оккупированной Европе, Гиммлер проводил собственную политику. По словам Кнохена, она «была не такой, как политика Риббентропа или Абеца». Политика Абеца в посольстве полностью ориентировалась на Лаваля. А когда всем показалось, что Абец начал отдавать большее предпочтение Деа, с его стороны это был лишь маневр с целью «удержать» Лаваля. Абец прекрасно понимал, что Деа не пользовался во Франции ни малейшей популярностью. Посла вдохновляли долгосрочные перспективы: он рассчитывал с помощью Лаваля на полное сотрудничество со стороны французов.

Цели Гиммлера были более конкретными. Он хотел быстро добиться активного, главным образом военного, сотрудничества. Если не произойдет вступления правительства Виши в антибольшевистский союз, то хотя бы сформировать несколько дивизий войск СС для участия в войне на Восточном фронте. Это намерение учитывало последние события на Востоке, где в зимней кампании вермахт потерял более миллиона солдат. Вербовка новых солдат была настоятельной необходимостью, поскольку положение на фронте вряд ли могло быть восстановлено в результате летней кампании. С другой стороны, получая новые подразделения и ставя их под знамя войск СС, Гиммлер увеличивал их мощь и продвигался к тому, что составляло тайную цель всей своей жизни — стать Верховным командующим действующей армии.

В этом направлении он отдал указание Обергу: максимально поддерживать пронацистские политические движения. Политика Гиммлера впервые достигла успеха, потому что 7 июля 1941 года с подачи Делонкля состоялось совещание руководителей пронацистских партий,[34] на котором был создан Антибольшевистский легион, чуть позже названный Легионом французских волонтеров (ЛФВ). Это образование было сформировано без участия посольства, которое в лице советника Вештрика отнеслось по отношению к нему довольно прохладно, поскольку речь шла не об инициативе правительства Виши, которому и без того приходилось навязывать свою волю. Легион был официально признан лишь через девятнадцать месяцев декретом Лаваля от 11 февраля 1943 года.

Оберг следовал политической линии Гиммлера. «Для него, — как потом скажет Кнохен, — Дарнан и Дорио были важнее, чем Лаваль». Ему удастся достичь своей цели летом 1942 года, когда начнется набор в войска СС на территории Франции.

Несмотря на разницу направлений или даже благодаря ей, Оберг и Абец очень хорошо понимали друг друга; каждый из них работал в своей сфере, причем Абец единолично контролировал «высокую политику» на правительственном уровне.

Оберг также сотрудничал и с Штюльпнагелем, работая в 1918 году под его началом. В Париже он был подчинен ему в административном отношении по вопросам вооружения и личного состава. Но в вопросах деятельности полиции он получал директивы только от самого Гиммлера.

Прибыв в Париж, Оберг расположил свою резиденцию на бульваре Ланн, 57, где жил до последних дней. Его штаб состоял из двух адъютантов — Хагена и Бека (последний был заменен в феврале 1943 года Юнгстом), шести младших офицеров, двух секретарей-машинисток и трех телефонисток. Он немедленно начал реорганизацию полицейских служб, поставленных под его руководство.

Верховное руководство по мерам безопасности было сосредоточено в Париже. В случае конфликта с военными властями (Штюльпнагель) и ведомством иностранных дел (Абец) Оберг мог, согласуясь с Гиммлером, опротестовать их решения. В случае серьезных событий у него были все полномочия, чтобы «совладать» любыми средствами с «группами, партиями или отдельными лицами», представляющими опасность.

В качестве верховного руководителя сил СС на оккупированной французской территории он мог использовать для репрессивных операций подразделения СС, а также французов, завербованных эсэсовцами. Он имел также возможность обеспечить участие в операциях коллаборационистских формирований. Не забывая уроков захвата власти в Германии, Оберг старался помогать группам, которые образовывались по образцу СА или СС. Он не понимал, что эти «движения» позволяли бессовестным ловкачам получать огромные субсидии, в обмен на которые они ограничивались созданием полуфиктивных мелких групп.

Гейдрих представил Оберга представителям французского правительства Рене Буске и Жоржу Илэру, вызванным в Париж, чтобы согласовать меры, которые надлежало принять правительству Виши. Речь шла о передаче полномочий полицейских служб руководителям пронацистских партий. В начале мая Рене Буске уже обсудил с Гейдрихом эти меры и добился от него отсрочки. Буске заверил, что французская полиция обязуется поддерживать порядок и пресекать подрывную деятельность, которая, по его мнению, была скорее «антинациональной», нежели антигерманской. Его целью была отмена «Кодекса заложников», принятого 30 сентября 1941 года. Возобновилось обсуждение с Обергом положений совместной декларации, которая составила бы основу отношений между двумя полициями и очертила бы сферы их деятельности.

Переговоры прервались из-за гибели Гейдриха. Он должен был вернуться в Париж и, как надеялись участники переговоров, утвердить условия соглашения, но без него все оказалось под вопросом. В это время коллаборационистские партии, особенно партия Дорио, развязали жесткую кампанию против правительства Виши, обвиняя его в печати и на митингах в мягкости, трусости и даже в сговоре с врагами Европы (то есть нацистов), открыто обвиняя Буске в стремлении защитить евреев, франкмасонов и т. д.

Несмотря на эти атаки, организованные службами СС из Парижа, переговоры все же продолжались. Они завершились 29 июля так называемым «соглашением Оберга— Буске», как окрестил его Кнохен. Речь действительно шла о соглашении, окончательный текст которого был утвержден, по словам самого Буске, после того, как он добился некоторых изменений.

В окончательной редакции соглашение было опубликовано. «На банкете, состоявшемся у меня дома для районных префектов и полицейских чинов, — вспоминал Оберг, — мы, то есть Буске и я, зачитали подготовленный нами документ».[35]

Соглашение выглядело как победа Буске, поскольку в нем отмечалось строгое ограничение функций германской полиции и почти полная независимость французской. Оно включало очень важный пункт, благодаря которому можно было прекратить казни заложников. В нем говорилось, что задержанные фразцузской полицией лица не могут стать объектом репрессивных мер со стороны германских властей. Французские граждане, виновные в совершении политических преступлений, и уголовники будут подвергаться судебным преследованиям и наказаниям по французским законам и по приговору французских судов. Только организаторы покушений, направленных против германской армии и оккупационных властей, могут быть затребованы германской полицией. Но лица, арестованные немцами, также не должны быть объектом внесудебных репрессий или заложниками.

Вполне понятна законная гордость, которую испытал в этот момент генеральный секретарь французской полиции. Соглашение было направлено всем руководителям французских полицейских служб и всем начальникам постов сыскной полиции СД и службы порядка. После захвата южной зоны соглашение было подтверждено, чтобы его можно было применять на вновь оккупированных территориях. Это было второе соглашение Оберга—Буске от 18 апреля 1943 года. Это второй вариант воспроизводил наиболее важные пункты предыдущего и повторял положение, согласно которому французские граждане, арестованные французской полицией, передавались французским судам и судились по французским законам.

Увы, эти многообещающие пункты оказались лишь красивыми словами. Соглашение, торжественно обнародованное 29 июля 1942 года, не дало те результаты, которые от него ожидали, и не смогло помешать казням заложников. Что же происходило в действительности?

С 29 июля 1941 года[36] немцы в соответствии с документом, подписанным Обергом, могли арестовывать или требовать выдачи французского гражданина только в случае, если дело шло о прямых акциях, направленных против оккупационных войск или властей. К тому же требовалось доказать виновность этих граждан и передать их дело в суд. Практически это означало ликвидацию системы заложников.

Вскоре трагические события позволили проверить результат этого соглашения. 5 августа, через семь дней после публикации соглашения Оберга—Буске три человека, укрывшись за живой изгородью стадиона Жан-Буэн в Париже, бросили две гранаты в группу из 50 германских солдат, тренировавшихся на беговой дорожке. 8 человек были убиты, 13 получили ранения. Это было прямое покушение на солдат оккупационных войск, точно оговоренное в соглашении. Гестапо провело расследование и довольно быстро определило имена покушавшихся. Ими оказались венгр Мартунек и румыны Копла и Крациум. Они были арестованы 19 октября 1942 года и расстреляны 11 марта 1943 года после осуждения германским военным трибуналом. Однако уже 11 августа парижские газеты опубликовали обращение к жителям города, где сообщалось, что «93 террориста, сознавшиеся в совершении актов терроризма или в содействии им», были расстреляны сегодня утром. Сообщение было подписано именем Оберг.

Эта казнь заложников грубо нарушала соглашение, подписанное всего тринадцать дней назад.

11 августа, между семью и одиннадцатью часами утра, 88 человек (а не 93) были действительно расстреляны у горы Валерьен. 70 из них были французами, 18 — иностранными гражданами. Только трое были арестованы гестапо, 67 других были схвачены французской полицией, точнее, специальными бригадами полицейской префектуры. Лишь 9 участвовали в акциях против германских войск: трое пытались организовать крушение поезда, в котором ехали отпускники, четверо участвовали в повреждении германской телефонной линии, еще одни стрелял в немецких солдат и последний подложил взрывное устройство в увеселительном заведении, посещавшемся оккупантами. Только один из расстрелянных был осужден германским военным трибуналом. Это был Дирьё, приговоренный к смертной казни 27 июня 1942 года трибуналом города Эпиналь.

Если даже исключить 18 иностранцев, арестованных французской полицией за политическую деятельность и переданных немцам, 3 французов, схваченных гестапо, 9 участников покушений и единственного осужденного, все равно останется 57 французов, не являвшихся участниками никаких прямых акций против немцев. Их расстреляли в тот день в качестве заложников, полностью нарушив соглашение от 29 июля. Все они были арестованы французской полицией по политическим мотивам: за нарушение декрета от 26 сентября 1939 года, объявившего о роспуске коммунистической партии, за изготовление, распространение или просто чтение листовок, за укрывательство коммунистов, работавших в подполье, и т. д. Эти акты были нарушением действующего французского законодательства. К ним французский суд должен был применить французский закон, как и предусматривало соглашение. Некоторые из них совершили незначительные проступки: Этис был арестован как «симпатизирующий коммунистам», потому что покормил бежавших из компьенского лагеря; Филлатр — за то, что одолжил свой велосипед одному коммунисту; Скордиа — по «подозрению» в том, что поддерживал отношения с членом специальной организации компартии. Арестованные задолго до покушения, они никак не могли в нем участвовать. Двое из них были арестованы после заключения соглашения Оберга—Буске: Дешансьё, схваченный 1 августа, и Бретань — 3 августа. Тем не менее они были переданы гестапо. Наконец, пятеро из расстрелянных еще 10 августа находились в руках французской полиции: Боатти, содержавшийся в тюрьме Френ, Жан Компаньон, Анри Добёф и Франсуа Вутер, которые сидели в камере при полицейской префектуре и были выданы немцам 10 августа, чтобы их расстреляли следующим утром, и Рен, арестованный специальной французской бригадой 18 июня и привезенный в форт Роменвиль 10 августа.

Эти люди находились в руках французской администрации. Она могла их осудить в соответствии с французскими законами. Один из них был даже осужден: это был Луи Торез, арестованный в октябре 1940 года и осужденный к десяти годам тюрьмы за распространение листовок. Сначала заключенный в тюрьму, затем интернированный в лагерь Шатобриан, он был передан немцам и направлен в лагерь в Компьене, откуда умудрился сбежать 22 июня 1942 года. Пойманный 10 июля специальной бригадой, он был вновь передан в руки немцев в конце июля.

Таким образом, 57 французов, арестованных за свои убеждения, пали под немецкими пулями в тот момент, когда Рене Буске поверил, что добился отмены «Кодекса заложников».

Последовала ли какая-то реакция правительства Виши на это грубейшее нарушение нового соглашения? Поняло ли оно, что подпись и слово Оберга не имеют никакой цены и гестапо намерено действовать, как ему заблагорассудится, продолжая сеять террор?

Трагедия 11 августа, кажется, не повлияла на позицию правительства, поскольку в 1943 году оно пошло на возобновление соглашения. Этот документ, конечно, следует рассматривать с точки зрения вишистской линии на «французский суверенитет» — на карикатуру власти, которой было достаточно для счастья заседавших в правительстве Виши людей.

Оберг по-прежнему продолжал отдавать приказы о казнях заложников. Немало французов, арестованных специальными бригадами французской полиции, регулярно передавалось гестапо. А 19 сентября, менее чем через два месяца после опубликования соглашения, Оберг поместил в парижской прессе сообщение о том, что в порядке репрессий за покушение, совершенное 17 сентября в кинотеатре «Рекс» в Париже, будут расстреляны 116 заложников. Это была самая массовая казнь во Франции. 21 сентября действительно были расстреляны 116 заложников (46 в Париже и 70 в Бордо). В Париже из 46 расстрелянных заложников только один был осужден германским трибуналом, и ни один не участвовал в покушении.

Генеральный секретарь полиции сделал все, что смог, однако оказалось, что соглашение Оберга—Буске почти не имело желаемого эффекта.

В то время, когда проходили эти бесполезные переговоры, Оберг приступил к реорганизации своего управления. Все полицейские службы были разделены на две большие ветви: полицию порядка (орпо) и сыскную полицию (сипо-СД). Руководитель второй ветви Кнохен разделил ее на две службы, между которыми обязанности распределялись в соответствии с концепцией работы полиции, принятой в Берлине. Первая служба отвечала за обеспечение внутренней безопасности во Франции. Вторая была службой политической разведки и контрразведки и охватывала слежкой Францию, нейтральные страны и Ватикан. Только у первой службы имелось право производить аресты. Ее центральный исполнительный орган размещался на улице Соссэ, а его работники были из гестапо.

Главным органом второй службы для Франции оставался III отдел руководства сипо-СД в Париже. Разделенная на четыре группы, эта служба занималась сбором общей информации о внутреннем положении Франции. Ее четвертая группа, обозначаемая буквой Д, делилась на пять подгрупп, работавших по следующим направлениям:

Руководителем III отдела был Маулац, очень искусный человек. Высокообразованный, элегантный, светский человек, он умело устанавливал полезные связи, посещал салоны и умел превращать в информаторов поразительное количество своих знакомых: крупных промышленников, дельцов, светских львов, банкиров и биржевиков, жен и любовниц политических деятелей и т. д. Например, директор банка осведомлял его о реальном состоянии руководства определенной компании, распределении ее акций и прочности позиции, о возможности установления над ней контроля. Эти услуги предоставляли ему реальное участие в больших делах, которые можно проворачивать, не проявляя щепетильность. А руководитель процветающей отрасли промышленности выкладывал ему подоплеку дел своих конкурентов, объемы их производств, возможности тех, кто пытался избежать реквизиций; при этом он надеялся, что сотрудничество в промышленности после германской победы станет ему полезным. Крупный коммерсант поставлял ему информацию о фирмах-конкурентах, контролируемых евреями, или указывал на спрятанное еврейское имущество, что позволяло ему занять важные посты в управлении конфискованными предприятиями. Любовница политика продавала Маулацу откровения своего любовника и тайные сведения о его политических связях.

Маулацу легко было в этой среде. Он обожал светские развлечения. Добываемые им сведения позволяли его хозяевам увеличивать требования к французской экономике. Когда кто-то утверждал, что поставка каких-то материалов достигла максимума возможного, он мог возразить с фактами в руках, что реальное производство сельскохозяйственной или промышленной продукции может быть больше, что позволяет увеличить размеры реквизиций. Из собственных интересов благовоспитанные друзья элегантного Маулаца стали его сообщниками в разграблении родной страны. В этот странный период часть «высших сфер» парижского общества представляла собой гнусную картину.

Оберг создал в своей резиденции на авеню Фош целый ряд новых служб. Каждая из них знаменовала новый успех полицейских служб в соперничестве с армией, поскольку вторгались они в области, составлявшие до того святая святых военной администрации. Так, у Оберга появилась новая служба политической разведки, созданная и вдохновляемая работниками СД (отдел VI); служба наблюдения за печатью, литературой и искусством; служба контроля католической и протестантской церквей; новая служба по борьбе с коммунистами; служба контрразведки во вражеских странах и служба разведки в нейтральных государствах. Все эти службы были переданы в подчинение второй группе служб Кнохена.

Пользуясь полной поддержкой Гейдриха, Кнохен вел дела без особых трудностей. Смерть Гейдриха изменила ситуацию. Поскольку Кальтенбруннер мало интересовался делами полиции, Мюллер стал практически полным хозяином внутри гестапо. Он рассылал директивы и требовал их неукоснительного исполнения. Кнохен пытался использовать во Франции гибкие методы, применяясь к обстоятельствам. Жесткие приказы Мюллера часто сковывали его; иногда ему приходилось их сознательно игнорировать. Его независимый темперамент, развитое чувство собственного достоинства, внутренняя уверенность в том, что организация германской полицейской службы во Франции была его заслугой (чего нельзя было отрицать), часто толкали его на позицию почти открытого неповиновения Мюллеру.

Мюллер прямо обвинил Кнохена в том, что он «западнофил» и полон опасного снисхождения. Эти нападки, горькую сладость которых могли вполне оценить французы, стали столь яростными, что Гиммлеру, сначала старавшемуся не замечать их, пришлось вмешаться. Кнохен яростно и энергично защищался и был действенно поддержан Обергом, которому предоставилась возможность высоко оценить его качества.

В Париже Кнохен проявлял такую же бесцеремонность и по отношению к военным властям. Формально все дела и заключенные, не выпущенные на свободу после допросов, должны были передаваться военным властям. В действительности же лица, оправданные военными трибуналами, сразу после суда вновь арестовывались гестапо. Были также случаи, когда гестапо казнило заключенных, не передавая их дела в суд. Эта «привычка» не была особенностью только служб Кнохена, она была весьма распространена по всей Германии, так что Кальтенбруннеру пришлось разослать своим службам 12 апреля 1942 года недвусмысленную и строгую инструкцию:

«Часто случается, что суды возбуждают дело против лица, уже казненного гестапо, причем сам факт казни им не сообщается.

По этой причине рейхсфюрер приказывает, чтобы в будущем гестапо предупреждало местные суды о проводимых им казнях. Информация может быть ограничена именем лица и указанием поступка, за который он был казнен. Причины казни не разглашаются».

С прибытием Оберга жестокость оккупантов усилилась. Во-первых, он получал такого рода предписания от самого Гиммлера, а также потому, что весной 1942 года жестокость стала в гестапо правилом. В записке от 10 июня 1942 года, разосланной руководством РСХА всем службам сипо-СД, уточнены правила, которые следовало соблюдать при «усиленных допросах». Нельзя не оценить приданную им внешне ограничительную форму, которая на деле означала, что такие допросы могут быть применены практически к любому заключенному:

«1. Усиленные допросы должны применяться лишь к тем заключенным, которые в ходе предыдущих допросов, обладая важными сведениями о противнике, его связях и планах, отказывались их сообщить.

2. Эти усиленные допросы могут применяться только по отношению к коммунистам, марксистам, свидетелям Иеговы, саботажникам, террористам, участникам Сопротивления, агентам связи, социально опасным людям, беженцам из числа польских или русских рабочих и бродягам.

Во всех остальных случаях для применения усиленных допросов требуется мое предварительное разрешение».

Июль 1942 года ознаменовался переговорами. Одновременно с трудной разработкой соглашения Оберга—Буске в Париже проходили и другие переговоры. Дарлан, главнокомандующий сухопутными, военно-морскими и военно-воздушными силами Франции, который был назначен на этот пост 17 апреля, и государственный секретарь по военным делам Бриду предприняли в июне 1942 года действия с целью получить от немцев разрешение увеличить на 50 тысяч численность армии перемирия. Наивное требование, продиктованное, скорее всего, личной гордыней и стремлением поднять свой «престиж» на уровень требований времени. Не отклоняя этой просьбы, которую не собирались удовлетворить, немцы вступили в переговоры. В начале сентября на совещание в отеле «Лютеция», штаб-квартире служб абвера в Париже, были приглашены два французских офицера, представлявшие Дарлана и Бриду на переговорах с немцами.

Тогда в Париже пребывал хозяин абвера адмирал Канарис. Советник посольства Ран, специалист по вопросам разведки, организовал обед, на котором встретились адмирал Канарис и двое французских военных. Затем состоялись два совещания в «Лютеции». На первом Канариса представлял полковник Райли, один из руководителей служб абвера, но на следующий день Канарис пришел сам, чтобы «завершить дело».

В первую очередь представители абвера предложили эффективное сотрудничество их агентов и агентов 2-го французского бюро в Северной Африке. Довольно быстро стороны пришли к соглашению в принципе, и французы уже намеревались передать агентам Канариса свои доклады о движении судов между Дакаром и английским портом Батерст. Однако у Канариса имелись и другие планы, причем легко исполнимые. Речь шла о том, чтобы правительство Виши предоставило немцам разрешение направить в южную, не оккупированную зону страны крупную полицейскую группу, которой будет дано право свободно там действовать, оперируя фальшивыми французскими документами.

Дело в том, что станции радиопеленгации обнаружили значительное число подпольных передатчиков, которые ежедневно общались по радиосвязи с Англией, располагаясь в южной зоне, главным образом в районе Лиона. Германским властям несложно было заставить правительство Виши покончить с деятельностью этих радиостанций, которые имели, очевидно, немаловажное военное значение. Но амбиции абвера и гестапо были гораздо масштабнее. Гестапо хотело само действовать в свободной зоне с максимальной секретностью. Поэтому на данный момент операция представлялась как пример франко-германского сотрудничества в деле ликвидации подпольных передатчиков. Это дружеское сотрудничество могло бы способствовать решению вопроса об увеличении численности французской армии перемирия.

Французские представители, предварительно посовещавшись с правительством Виши, вынуждены были принять это предложение; они добились обещания, что французы, арестованные в ходе этих операций, будут передаваться французскому правосудию. Это единственное, что им удалось сделать для жителей свободной зоны. Договор был подписан, немцы потребовали фальшивые французские документы: удостоверения личности, продуктовые карточки, пропуска и т. п. Догадавшись, что эти документы придется готовить его службам, Рене Буске попробовал торговаться, но, призванный к порядку Лавалем, вынужден был смириться.

28 сентября специальная смешанная команда немцев вступила в южную зону. Она состояла из 280 человек, принадлежавших абверу, гестапо и орпо. Все они собирались действовать под фальшивыми французскими документами. Это было просто невероятное вторжение германских служб в сферу действий Виши, явившееся беспрецедентным нарушением знаменитого «суверенитета», о котором так много шумело правительство Виши. Последствия этой акции вскоре станут исключительно серьезными.

280 членов команды разместились по квартирам, подготовленным для них в Лионе, Марселе и Монпелье. Руководство акцией было поручено Бемельбургу, его заместителю Дернбаху из абвера и Шустеру из орпо. Сама операция получила кодовое название «акция Донар».[37] Все люди, участвовавшие в ней, хорошо знали французский язык.

После внедрения были уточнены координаты передатчиков, которые выявили из северной зоны. Человеком, которого абвер выделил для этой операции, был Фридрих Дернбах, опытный специалист по подпольным радиосетям, к тому же ветеран политической полиции. Он, как и многие другие старые агенты германских служб, являлся бывшим членом известного корпуса добровольцев «Балтика», из которого вышло немало друзей Рема. Затем он принадлежал к членам подпольного Черного рейхсвера, в 1925 году поступил на службу в политическую полицию Бремена, а в 1929 году вступил в абвер. Он начал заниматься вопросами радиосвязи и в конце концов стал командиром батальона III Ф в Саарбрюккене. Ему не составило труда определить расположение всей подпольной сети радиостанций. В день облавы 15–20 радиостанций, расположенных в Лионском районе, были «накрыты» сразу. Одновременно с этим в Марселе, Тулузе, в районе По были обнаружены еще несколько других радиопередатчиков. Почти везде были арестованы радисты и их помощники.

Именно тогда люди Бемельбурга вышли на сцену. Одной из первых команд, пришедших на помощь маленькой группе Кнохена в Париже в июле 1940 года, была команда Кифера, названная по имени ее руководителя. Он был человеком скромным, спокойным, без больших личных амбиций, живущим лишь ради своей работы. Он был редким специалистом по виртуозным операциям, которые немцы называли радиоигрой. Таким образом, настоящая работа началась лишь после ареста радистов. Радиоигра — это деликатная операция по дезинформации, которая позволяет после захвата подпольного передатчика не прерывать его работу, а вступить в прямую связь с противником. Она связана с огромными трудностями. Существуют прежде всего технические трудности, хотя не самые тяжелые: коды, точное время передач, различные позывные и т. д. Однако длительное предварительное прослушивание сетей позволяет почти полностью преодолеть их еще до прямого вмешательства. Но нужно еще уметь «принимать» и «передавать», как это делал прежний радист. И действительно, между двумя радистами по разные стороны «линии» устанавливался ряд трудноопределимых особенностей, которые позволяют сразу «почувствовать» то, что вдруг изменилось. Каждый радист имеет свою манеру передачи, причем настолько отличную от всех других, что при работе на одном передатчике нескольких операторов опытный специалист сразу отличит того, кто в данный момент работает. Радиоигра состоит в том, чтобы заставить арестованного оператора продолжить работу, не извещая противника о том, что он арестован. И нужен большой опыт, чтобы проследить, не предупреждает ли арестованный радист об опасности чуть заметным изменением почерка. Ведь если противник поймет, что происходит, то радиоигра не только не даст ожидаемых результатов, но может обернуться против ее организаторов, которых в этом случае легко «надуть». Другое решение, более рискованное, состоит в замене оператора и имитации его почерка.

Бемельбург, Кифер и крупный немецкий специалист Копков сумели провести эту радиоигру. Несколько захваченных радиостанций продолжали работать, поддерживая связь с Лондоном, который не догадывался об аресте операторов. Ее результаты стали настоящей катастрофой для французского движения Сопротивления. Немцы приняли множество сброшенных на парашютах посылок с оружием, боеприпасами и деньгами (около 20 тысяч); им удалось перехватить документы, засечь агентов и сети организации, особенно в Нормандии, в районах Орлеана, Анжера и Парижа. Были проведены многочисленные аресты.

Члены команды «Донар» не вернулись в северную зону. 11 ноября, когда германские войска заняли южную зону, они продолжили работать, уже не нуждаясь в прикрытии. В конце 1942-го — начале 1943 года новые радиоигры позволили немцам успешно провернуть дело «Френч секшн». Благодаря терпеливой мозаичной работе из обрывков сведений, полученных на допросах и из радиопередач, гестапо удалось собрать определенные данные, необходимые для вступления в радиосвязь с французской сетью Интеллидженс сервис, известной под именем «Френч секшн». Связь с Лондоном была успешно установлена, сброшенные на парашютах агенты захвачены, произведены массовые аресты, и разгромлены почти все английские организации, действовавшие во Франции. Использование этой аферы продолжалось до мая 1944 года.

Радиоигра закончилась своеобразной шуткой, которой гестапо решило ознаменовать ее конец. В Лондон было передано последнее сообщение с намеком на парашютные посылки: «Спасибо за сотрудничество и оружие, которое вы нам переслали». Однако английский радист ответил им в тон: «Не за что. Это оружие мало что значит для нас. Мы можем позволить себе такую роскошь. И скоро возьмем его обратно». Немцы не поняли, что Лондон уже несколько недель назад установил, что радиостанции в Бретани находятся в руках противника. И нарочно продолжали их «подкармливать». Под этим прикрытием англичанам удалось послать новых агентов и восстановить свою сеть.

Результаты этих радиоигр были очень тяжелыми для французского движения Сопротивления и союзных разведывательных служб. Потребовались месяцы труда и большие жертвы, чтобы ликвидировать причиненный ущерб. Во время этих событий, которые представляют собой одну из самых мрачных страниц в истории движения Сопротивления, многие его участники и союзные агенты попали в руки гестапо и были казнены или высланы.

11 ноября 1942 года, когда госсекретари по вопросам национальной обороны Бриду, Офан и Жаннекейн отдали приказ армии перемирия не оказывать сопротивления оккупантам, а Рене Буске передал тот же приказ полиции, германские войска без единого инцидента вошли в южную зону.

Когда 8 ноября американцы высадились в Алжире, немцы со своей стороны вступили в Тунис. Они опасались высадки союзников на Средиземноморском побережье Франции и не питали никаких иллюзий относительно приема, какой окажет американцам французское население. В ночь с 10 на 11 ноября резкая нота известила правительство Виши о необходимости оккупации Средиземноморского побережья Франции германскими войсками; 11 ноября в семь часов утра части вермахта перешли демаркационную линию и устремились к югу, следуя давно разработанному плану, получившему название операция «Антон». В то же утро Рундштедт прибыл в Виши, чтобы официально поставить в известность Петена об оккупации зоны, до этого называвшейся «свободной». Полки армии перемирия,[38] которым 9 ноября был отдан приказ покинуть свои гарнизоны, остались в казармах по контрприказу, пришедшему в последний момент от Бриду, что было для них риском оказаться в плену.

Вместе с войсками, катившими на юг, следовали шесть эйнзацкоманд (оперативных команд), направлявшихся к шести французским городам, где им предстояло разместиться. Это были люди Оберга и Кнохена, которые должны были создать в южной зоне новые «дочерние отделения» своего ведомства.

Гестапо и СД уже давно разместили своих наблюдателей в южной зоне. Под прикрытием комиссии по перемирию, германских консульств, немецкого Красного Креста агенты секретных служб уже многие месяцы вели тайную работу по сбору информации. В феврале 1942 года гауптштурмфюрер Гейслер официально учредил в Виши германское полицейское представительство, которое уже утром 11 ноября приступило к арестам.

С 11 по 13 ноября гестапо официально открыло свои службы в южной зоне. В каждом административном центре военного региона южной зоны была размещена эйнзацкоманда. В начале декабря они преобразуются в команды сипо-СД, то есть в окружные службы, идентичные службам северной зоны, с центрами в Лиможе, Лионе, Марселе, Монпелье, Тулузе и Виши. Эти службы установили вспомогательные посты в основных городах своих округов. Когда эта работа была завершена, немецкая полицейская система сипо-СД покрыла частой сетью всю территорию Франции. К 1 апреля 1943 года центральное управление в Париже контролировало всю Францию, за исключением департаментов Нор и Па-де-Кале, приданных Брюсселю; департаментов Верхний и Нижний Рейн, а также Мозеля, входивших в состав германских округов. Этому управлению подчинялись 17 окружных служб, расположенных в Париже, Анжере, Бордо, Шалон-сюр-Марне, Дижоне, Нанси, Орлеане, Пуатье, Ренне, Руане, Сен-Кантене, Лиможе, Лионе, Марселе, Монпелье, Тулузе и Виши. Эти 17 служб располагали 45 внешними секциями (в 1944 году их стало 55), 18 внешними постами меньшей важности (сократившимися до 15 в июне 1944 года), тремя специальными фронтовыми комиссариатами (в июне 1944 года их станет 6) и 18 пограничными постами. Таким образом, во всей этой системе было 111 единиц, подчиненных парижскому управлению и обеспечивающих к моменту высадки союзников полное господство гестапо во Франции. Если прибавить сюда три региональные службы в Лилле, Меце и Страсбурге и их внешние органы, то общее число элементов системы возрастало до 131 единицы.[39]

Существовали бесчисленные вспомогательные службы: группы наемных убийц, всякого рода специализированные службы, различные зондеркоманды, которые повсеместно и постоянно создавались, распространялись, множились. Кроме того, увеличивалась помощь, которую оказывали немцам в 1943 году и в первой половине 1944 года активные коллаборационисты, члены Французской народной партии (ППФ), франкисты, милицейские формирования и т. д.

Каждая служба гестапо постоянно расширяла число своих агентов, внедряя их во все службы, где они могли быть полезными (в комендатуры, бюро и конторы труда, службу пропаганды и т. д.). Также можно напомнить, что эти агенты, в свою очередь, набирали и использовали массу информаторов, сыщиков, добровольных или оплачиваемых доносчиков. Можно невольно испытать чувство страха и представить, какая судьба ждала бы французов, если бы исход войны был иным.

Шел апрель, когда Гиммлер приехал в Париж, чтобы лично проинспектировать центральные службы. Он не мог быть недоволен: его политика начинала приносить плоды. 30 января новым законом была создана служба полицаев, возглавлять которую было поручено Дарлану, на которото Оберг возлагал особые надежды. Необходимо было немного терпения, чтобы дублировать, а затем заменить не внушавшую доверия французскую полицию политически надежными добровольцами, которые будут играть ту же роль, какую в Германии сыграли СА.

Декретом от 11 февраля был официально признан ЛФВ (Легион французских волонтеров), который после девятнадцати месяцев существования объявили «общественно полезным». Добровольцы, набранные во Франции благодаря шумной пропагандистской кампании, подкрепленной приманкой в виде довольно крупных выплат,[40] сразу по прибытии на сборный пункт в Версале переходили под контроль германских властей, а потом отправлялись в учебные лагеря в местечке Крузина, расположенном в польских лесах, в 22 километрах от Радома.

И наконец, любимое дитя Гиммлера — войска СС начали набор по всей Франции. Собрание «друзей войск СС» осенью 1942 года утвердило организацию пополнения рядов СС. Оно проходило под председательством секретаря по проблемам информации Поля Мариона с участием Дорио, Деа, Лусто, Дарнана, Книппинга и командира первой французской бригады войск СС Кансе. Собрание обратилось к общественному мнению с просьбой поддержать морально и материально воинов, которые будут «защищать Францию» в форме германской армии.

В самой Германии год 1943-й оказался особенно благоприятным для Гиммлера. В конце года он стал министром внутренних дел, шефом всех германских полицейских сил, главным авторитетом в вопросах расы и германизации, получивших особое значение при нацистском режиме, комиссаром рейха по утверждению германской расы, что давало ему власть над «новыми немцами», проживавшими на завоеванных территориях, ответственным за переселение немцев в рейх и даже министром здравоохранения, поскольку эти обязанности временно возлагались на министра внутренних дел. Как великий магистр ордена СС, он председательствовал во множестве примыкающих к СС организациях и псевдонаучных институтах, влиял на организацию немецкой науки, деятельность университетов и медицинских учреждений. Он стал абсолютным хозяином концентрационных лагерей и обеспечивал получение формированиями СС астрономических доходов, которые пополняли огромные счета СС в Рейхсбанке, стыдливо называвшиеся счетом «Макс Хейлигер». Его личная армия — войска СС — выросла только в 1943 году на семь новых дивизий (4 германские и 3 иностранные), так что в целом у него имелось уже 15 боевых дивизий.

Таким образом, карьера Гиммлера шла по кривой, направление которой было противоположно той, которая отражала реальное положение дел в его стране. Этот 1943 год вознес его на вершину могущества, а Германия в этот год потерпела тяжелые военные и политические поражения, от которых уже не смогла оправиться. Это был год Сталинграда, распада Африканского фронта, начала Итальянской кампании союзников и крушения итальянского фашизма. Когда Муссолини пал, Гиммлер был назначен министром внутренних дел и получил все возможные полномочия по управлению рейхом. Когда авиация союзников разрушила Гамбург, а начальник Генерального штаба люфтваффе генерал Йешонек в приступе отчаяния покончил жизнь самоубийством, когда Манштейн, яростно отбиваясь, отошел на Днепр под колоссальным давлением Красной армии, Гиммлер с гордостью представил своему фюреру новые дивизии войск СС, которые будут биться «за спасение Европы». Руины его страны и страдания его народа стали ступеньками в его движении к трону.

Во Франции 1943 год был отмечен полным всевластием гестапо. Ни один город, ни один район не были избавлены от пристальной слежки агентов Кнохена. Вечерами люди тщательно закрывали двери и окна, чтобы послушать голос Би-би-си, который нес им слова ободрения и надежды, слова французов, сражавшихся в Африке, а затем на Сицилии и в Италии. Люди умирали все чаще, но, умирая, они знали, что их палачи доживают последние дни.

Тюрьмы были переполнены (за год было арестовано более 40 тысяч человек), но группы Сопротивления и отряды партизан-маки совершенствовали свою организацию, получали от союзников все больше оружия и быстро пополнялись, поскольку обязательная трудовая повинность вынуждала идти в подполье всех, кто отказывался отправиться в Германию. Гестапо пришлось приспосабливать методы своей работы к новой ситуации.

Чтобы противостоять этому, Оберг ищет сотрудничества с французами, особенно с полицейскими службами, которых он до сих пор находил «слишком мягкими» в репрессиях. Весной он приезжает в Виши в сопровождении Кнохена и его адъютанта Хагена. Петен дал согласие принять его. Почти секретная встреча была тщательно подготовлена. За несколько дней до нее в Париж приезжал доктор Менетрель. Он посетил Оберга, чтобы обсудить с ним все детали церемонии, которой должна была сопровождаться встреча с главой французского государства.

Петен вместе с генералом Буске и доктором Менетрелем приняли Оберга и двух сопровождавших его лиц в отеле «Дю Парк». Беседа длилась восемь минут и была почти целиком посвящена второму варианту соглашения Оберга—Буске, действующему с 18 апреля. Оберг и его сопровождающие вкратце пересказали его содержание. Им показалось, что Петен узнал об этом соглашении лишь в ходе встречи и с горечью попенял генеральному секретарю полиции, что глава государства узнает о важном документе после окружных префектов и интендантов полиции.[41] После чего он обернулся к Обергу и добавил: «Все, что происходит во Франции, меня очень интересует». Потом, провожая своих посетителей до лифта, он заключил: «Я считаю, что главными врагами Франции являются франкмасоны и коммунисты!»

«Я был удивлен его бодростью и живостью ума», — скажет позднее Оберг.

После этой аудиенции Оберга принял Лаваль. В его честь был дан обед в отеле «Мажестик». Там присутствовали с французской стороны Лаваль, Абель Боннар, Менетрель, Жардель, Габоль, Буске, Роша и Жерар; с германской стороны — Оберг, Кнохен, Хаген, генерал Нойброн и консул Кругг фон Нидда.

Эти официальные заверения в верности сотрудничеству ничего не меняли в реальной ситуации. Каждый день окружные службы сообщали Обергу о появлении новых партизанских отрядов маки, о росте подпольного движения Сопротивления и улучшении его организации в городах, о том, что патриоты начали преследовать коллаборационистов. Те в свою очередь потребовали у немцев защиты, обвиняя французскую полицию в сговоре с преступниками. Были, конечно, наемники и изменники, поступившие на службу к оккупантам из-за политических пристрастий, из-за желания выдвинуться или просто поживиться. Однако подавляющее большинство французов, возмущенных варварскими методами гестапо, саботировали меры, проводимые совместно с немцами, предупреждали патриотов, которым грозил арест, с риском для жизни создавали внутри административных органов и даже в самой полиции (включая генеральную дирекцию национальной полиции Виши) группы активного сопротивления. Ни одно государственное формирование не понесло в тот период столько жертв, как полиция. В управлении гестапо был создан даже специальный отдел для наблюдения за французской полицией. Этот отдел, возглавляемый штурмбаннфюрером СС Хорстом Лаубе, стал причиной многочисленных арестов и высылок полицейских, но ему не удалось обезглавить сеть сопротивления, созданную внутри французских служб.

С весны 1943 года гестапо потребовало, чтобы назначения и перемещения всех сотрудников полиции, вплоть до поста главного комиссара, сообщались его II отделу. Однако основная антинацистская деятельность шла на менее высоком иерархическом уровне.

С каждым днем все более интенсивная активность маки очень тревожила гестапо.

В середине ноября 1943 года произошло то, что немцы назвали «разводом Петена с Лавалем». Абец считал, что Лаваль единственный, кто реально управляет страной, но гестапо сообщало, что движение Сопротивления может попытаться похитить Петена, а такая операция произведет серьезное дестабилизирующее воздействие на французскую общественность. По сообщениям других информаторов из окружения главы государства, Петен имел якобы намерение покинуть правительство и Виши, как ему советовали некоторые деятели. Такой поворот событий был нежелателен для немцев, и Оберг приказал принять строжайшие меры «охраны» Петена, получившие кодовое название операция «Лисья нора». Было проведено тщательное «прочесывание» окрестностей Виши, и все сомнительные лица были высланы или арестованы. Вокруг города возник защитный пояс; специальные посты, установленные на всех дорогах, позволяли контролировать въезды и выезды. Наконец, по всей округе были разбросаны посты орпо. Затем из Германии прибыл Скорцени со своей специальной командой. Путешествуя под именем доктора Вольфа с неограниченными полномочиями, он получил задание обеспечить прикрытие Виши и мог принимать любые меры с единственным условием — информировать о них командующего вооруженными силами на Западе фон Рундштедта. Скорцени оценил операцию «Лисья нора» и одобрил ее. Он только добавил мероприятия по прикрытию аэродрома Виши «на случай, если англичане вздумают послать за Петеном самолет» (!). Затем он вернулся в Берлин.

В конце 1943 года Оберг настойчиво проталкивал во французские структуры власти нужного ему человека. Он уже давно остановил свой выбор на Дарнане, тесно связанном с войсками СС. Оберг считал, что служба полицаев «была движением, во многом схожим с движением СС, и могла дать толчок развитию новых сил внутри французской полиции». Поэтому он всегда покровительствовал Дарнану и помогал его организации. В конце лета 1941 года генерал СС Бергер пригласил Дарнана и его секретаря Галле совершить учебную поездку в Германию. После этого Дарнан стал частым гостем Оберга, а осенью был назначен «почетным» оберштурмфюрером французских войск СС. Обергу было поручено сообщить ему об этом назначении.

К тому времени Оберг, Кнохен и военные начали сомневаться в лояльности генерального секретаря Буске. Они уже не раз намекали Лавалю на необходимость заменить его кем-нибудь более лояльным. Разрыв Петена с Лавалем, завершившийся в конце ноября, потребовал определенных перемен в распределении министерских портфелей. Оберг настаивал, чтобы Лаваль воспользовался случаем и отделался от Буске, заменив его Дарнаном, поскольку возглавляемые им силы милиции были уже официально признаны в качестве «вспомогательной полиции».

Лавалю не очень хотелось назначать Дарнана, который не раз нападал на него как на «друга франкмасонов» и бывшего «столпа» Третьей республики. Он предпочел бы выдвинуть на место Буске бывшего окружного префекта Марселя Лемуана, но вынужден был уступить и назначил Лемуана государственным секретарем внутренних дел вместо уволенного Жоржа Илэра.

29 декабря Рене Буске оставил свой кабинет в генеральной дирекции национальной полиции. Перед своим уходом он приказал уничтожить некоторые досье, не желая, чтобы они попали в руки его преемника. Через день, 31 декабря, Дарнан обосновался в дирекции чуть ли не один среди опустевших кабинетов. Таким образом, в последний день года был совершен, возможно, самый тяжкий по своим последствиям акт за все время существования режима Виши. Поручив дело поддержания порядка человеку, принадлежавшему к определенной партии и руководителю ее экстремистского крыла, злодеяния которого были широко известны, правительство открыто остановило свой выбор на нацистской модели. Как и рассчитывал Оберг, служба полицаев стала вести себя как французская организация СС, а через несколько месяцев была полностью включена в ряды армии Гиммлера.

Рене Буске, который после этого переехал в Париж, подвергся строгой слежке. 6 июня 1944 года, в день высадки союзников, он был арестован в Париже, а его отец заключен в тюрьму в Монтобане. Через две недели старшего Буске выпустили, но бывший генеральный секретарь полиции остался в заключении.

Бемельбург поселился на вилле в Нёйи, где жил вместе с шофером Брауном и одним из своих сотрудников до своего назначения в Виши взамен Гейслера, убитого бойцами Сопротивления.

На этой большой и комфортабельной вилле находили приют некоторые гости, а иногда и высокопоставленные заключенные. Буске, например, находился там в течение десяти дней. Затем он был переброшен в Германию, где его поселили под надзором полиции на вилле, расположенной на берегу Тегернзее. Позднее к нему присоединились жена и пятилетний сын. Не успев вступить в должность, Дарнан получил самые широкие полномочия. 10 января специальным декретом он был назначен единовластным начальником всех сил французской полиции. Если его предшественник имел должность генерального секретаря полиции, он получил чин генерального секретаря по поддержанию порядка.

С этого момента служба полицаев стала действовать фактически как официальный орган. Ее службы превращались в придатки гестапо, с которым они открыто сотрудничали. В обеих организациях применялись одни и те же методы допросов, заключенные без лишних формальностей передавались из милиции в гестапо, официальная полиция постепенно оттеснялась на второй план.

От недели к неделе росло число арестов. Только в течение марта французские власти арестовали более 10 тысяч человек — столько же, сколько за три месяца 1943 года. К этому следует прибавить людей, схваченных гестапо, число которых держалось в секрете, и тех несчастных, которых служба полицаев содержала в своих застенках, иногда в течение нескольких недель не извещая судебные органы.

20 января в соответствии с новым законом были созданы военные суды. Эти карикатурные трибуналы составлялись из трех судей, не входивших в судебное ведомство, имена которых держались в секрете и которые заседали тайно в помещении тюрем. Их приговоры не подлежали обжалованию и исполнялись практически немедленно. В этих судах не было ни прокурора, ни адвокатов. Немцы давно уже требовали создания специальной юрисдикции для наказания активных участников Сопротивления. Оберг позднее признался, что не надеялся на столь скорые меры.

Военные трибуналы начали работать с конца января в Марселе, потом в Париже, где один из судов, заседавший в тюрьме Санте, приговорил к смерти 16 участников Сопротивления, которые тут же были расстреляны. «Судьи», которые убивали французов под прикрытием анонимности, были в основном из состава милиции.

Надеюсь, читатель простит автора за изложение на этих страницах личных воспоминаний о том, как заключенные французских тюрем следили за звуковым «оформлением» заседаний этих военных судов. Простая последовательность звуков, достигавших их ушей, достаточна, чтобы получить точное представление о странной концепции правосудия, которой руководствовались эти суды!

Военные трибуналы заседали чаще всего в начале второй половине дня. По крайней мере, именно в эти часы я слышал отзвуки их работы. Мне легко представить, что три таинственных судьи отправлялись в тюрьму, выйдя из-за обеденного стола.

Внутри тюрьмы их приходу предшествовал неизменный церемониал. Все заключенные-уголовники, работавшие на «общем обслуживании» — уборщики, кухонные работники, разносчики пищи, прислуга судебных заседаний, — разводились по своим камерам. Затем охранники закрывали двойные двери и глазки во всех камерах, как для ночного режима. Чуть позднее слышалось, как открываются ворота тюрьмы и въезжает грузовик. Он останавливается, и с него снимают и с глухим стуком ставят на мостовую гробы. Грузовик разворачивается и останавливается поодаль: в скором времени он отправится в обратный путь, увозя заполненные гробы.

Ворота вновь со скрипом открываются, и между стен тюрьмы звенят шаги марширующих строем солдат. Следует команда, звук ударов прикладов о мостовую: взвод, которому поручена казнь, готов.

Потом все стихает, но население камер продолжает настороженно вслушиваться. Статисты драмы налицо, ждем прибытия главных действующих лиц. Легкий стук в наружную дверь, она тотчас открывается, шум шагов по гравию двора, скрип внутренних решетчатых дверей, и суд располагается в приемной для адвокатов за маленьким столом. Заключенным нетрудно представить это, так как совсем недавно они сидели за тем же столом рядом со своими защитниками.

Дальше драма разворачивается очень быстро. Глухой шум на первом этаже тюрьмы, звуки открывшейся и закрывшейся двери камеры, шаги, направляющиеся к приемной.

Вся тюрьма слушает, затаив дыхание. Нет больше различий между политическими и уголовниками, каждый заключенный тянется душой к своему собрату, подталкиваемому к этой западне, из которой ему не выйти живым.

Проходят минуты — пять, может быть, десять. Когда «обвиняемых» несколько, что бывает чаще всего, сеанс может длиться четверть часа. И эти четверть часа кажутся страшно долгими. Наконец шум открываемой двери и шаги, оповещающие о конце заседания. Иногда взволнованный голос как крик отчаяния или протеста, моментально заглушаемый. Снова последовательно скрипят решетчатые двери, хрустит гравий под тяжелыми шагами, маленькая дверь на улицу закрывается за тремя «господами», которые спокойно вернулись к большому солнцу за пределами тюрьмы, тогда как осужденный торопливо пишет свое последнее письмо.

Шаги приближающегося конвоя; крик и песня, полные гнева и сдерживаемых рыданий, раздаются на круговой дороге — чаще всего это «Марсельеза», но иногда и «Интернационал», затем крик, еще более отдаленный: «Прощайте, друзья! Да здравствует Франция!» Залп отзывается ужасным громом, перекатываясь между высокими стенами и цепляясь за них, отражается от углов тюрьмы и отдается в наших головах. Сухой щелчок звучит после залпа почти издевательски: это последний добивающий выстрел.

Взвод удаляется и выходит за ворота, в это время слышны удары молотка, заколачивающего фобы из некрашеного дерева. Затем грузовик уезжает. Вот и все. Правосудие Дарнана свершилось.

Вечером в каждую камеру войдет священник — лицо расстроено, близорукие глаза за толстыми стеклами очков наполнены всей горечью мира. «Друзья мои, вы знаете, что ваши товарищи… — Его голос дрожит при этих словах. — Они умерли мужественно; если вы верите в Бога, помолитесь за них. Будьте и вы мужественными, надейтесь, верьте». Затем он выходит и несет из камеры в камеру слова любви и надежды тем 12 или 15 узникам, что за каждой дверью ждут следующего заседания суда.

Как же мне жаль признать, что большинство из «судей» этих военных трибуналов так и не были опознаны после освобождения.

Эта группа включала в себя Берлин и весьма обширную пригородную зону — Бранденбург.

Эта надпись была начертана на белом полотне, свисавшем с крыши главного здания концлагеря Дахау.

www.tinlib.ru

Еще по теме:

  • Приказ о армии 2018 призыв Новый призыв в армию имеет свои сроки и свои этапы. Сегодня мы поговорим о весеннем призыве в армию и его сроках. Когда начнется весенний призыв Сколько продлится призыв этой весной Дата окончания призыва весна-лето 2018 года Какой срок будут проходить службу призывники, ушедшие служить весной этого […]
  • Закон об осаго 12 статья Федеральный закон Российской Федерации № 152-ФЗ «О персональных данных» был принят 27 июля 2006 года и на фоне других ярких событий ушедшего года остался почти незамеченным. Формальным поводом для его принятия послужили многочисленные факты кражи баз персональных данных в государственных и коммерческих структурах и […]
  • Декларация ндс возврат авансов Ошибки в декларации по НДС могут иметь весьма печальные последствия: от отказа в вычете до административной, а в особых случаях — и уголовной, ответственности. Чтобы их избежать, рекомендуем ознакомиться с нашей инструкцией. Декларацию по НДС подают плательщики этого налога, а иногда и лица, которые его не платят. […]
  • Гражданская оборона закон рф Федеральный закон от 12 февраля 1998 г. N 28-ФЗ"О гражданской обороне" 9 октября 2002 г., 19 июня, 22 августа 2004 г., 19 июня 2007 г., 25 ноября 2009 г., 27 июля, 23 декабря 2010 г., 2 июля, 28 декабря 2013 г., 29 июня, 30 декабря 2015 г. Федеральным законом от 22 августа 2004 г. N 122-ФЗ преамбула настоящего […]
  • Отзывы юристы зеленоград Вопрос: Здравствуйте! У меня к Вам следующий вопрос. У меня есть постоянное место работы в конструкторском бюро и в двух организация я работаю на полставки по совмещению на должностях инженера. Во всех трех организациях я оформлен официально, трудовая книжка хранится по основному месту работы (конструкторское бюро) и […]
  • Федеральный закон об обороне 1998 Федеральный закон от 12 февраля 1998 г. N 28-ФЗ"О гражданской обороне" 9 октября 2002 г., 19 июня, 22 августа 2004 г., 19 июня 2007 г., 25 ноября 2009 г., 27 июля, 23 декабря 2010 г., 2 июля, 28 декабря 2013 г., 29 июня, 30 декабря 2015 г. Федеральным законом от 22 августа 2004 г. N 122-ФЗ преамбула настоящего […]
  • Приказ 354 мчс Приказ МЧС РФ от 7 июля 2011 г. N 354 "Об утверждении Кодекса этики и служебного поведения государственных служащих Министерства Российской Федерации по делам гражданской обороны, чрезвычайным ситуациям и ликвидации последствий стихийных бедствий" По заключению Минюста РФ от 9 августа 2011 г. N 01/57086-ДК настоящий […]
  • Прокурор ульяновской области сергей хуртин Только что стало известно о смерти 27-летней Екатерины Федяевой. Сердце жительницы Ульяновска, отравленной формалином в результате ужасной врачебной ошибки, остановилось сегодня в 12.10. Напомним, трагедия произошла 15 марта. Во время плановой операции 27-летней пациентке МСЧ им. Егорова вместо физраствора ввели […]